ТРОЕ В ОДНОЙ ЛОДКЕ, НЕ СЧИТАЯ СОБАКИ

Перев.: Е. Тихомандрицкая
По изд.: Джером К. Джером. Трое в одной лодке (не считая собаки). — СПб.: Товарищество М. О. Вольфа, 1910
Jerome K. Jerome. Three Men in a Boat (to Say Nothing of a Dog), 1889

Текст оцифрован по изданию: Джером К. Джером. Трое в одной лодке (не считая собаки). — СПб.: Товарищество М. О. Вольфа, 1910. Орфография и верстка приведены в соответствие с современными нормами. Грамматика и пунктуация оставлены без изменений. Фрагменты с замеченными опечатками просьба отправлять администратору (либо почтой, либо выделив фрагмент с опечаткой и нажав ctrl + enter).

ГЛАВА I • ГЛАВА II • ГЛАВА III • ГЛАВА IV • ГЛАВА V • ГЛАВА VI • ГЛАВА VII • ГЛАВА VIII • ГЛАВА IX • ГЛАВА X • ГЛАВА XI • ГЛАВА XII • ГЛАВА XIII • ГЛАВА XIV • ГЛАВА XV • ГЛАВА XVI • ГЛАВА XVII • ГЛАВА XVIII • ГЛАВА XIX

ГЛАВА I

Три инвалида. — Страдания Жоржа и Гарриса. — Жертва ста семи недугов. — Полезные медицинские советы. — Средство от болезни печени у детей. — Наше переутомление и необходимость отдыха. — Неделя на океане быть может хорошо? — Жорж предлагает воспользоваться рекой. — Дик вставляет свое возражение. — Решение принято большинством трех голосов против одного.

Нас было четверо в моей комнате: Жорж, Вильям Самуил Гаррис, Дик и я. Мы курили и болтали, но так как все мы страдали от последствий сильно расстроенного здоровья, то это неизбежно придавало мрачный оттенок нашему разговору.

Гаррис жаловался между прочим на припадки головокружения, по временам до такой степени сильные, что он решительно терял тогда способность понимать, что он делает.

При этом и Жорж сообщил нам, что и у него бывают приступы головокружения, когда он также не способен понимать, что он делает [Это повторение указывает на то, что Жорж всегда испытываете все те же ощущения, что и другие.].

Мое состояние было хуже всех; во-первых, у меня расстройство печени, в чем я окончательно убедился, прочитав объявление о новом средстве — пилюли от болезней печени — где подробно изложены все симптомы, по которым каждый может определить, страдает он расстройством этого органа или нет.

К несчастью у меня оказываются решительно все симптомы на лицо!

И ведь это замечательно — не было еще ни одного объявления о каком-либо новом лечебном средстве, в котором я бы не вычитал признаков того или другого недуга, меня терзавшего самым предательским образом. Определение каждой болезни непременно соответствовало всем моим ощущениям.

Я как сейчас помню, что я как-то зашел в библиотеку Британского Музея, чтобы навести там справку о легком недомогании, которое я тогда ощущал — это был какой-то необыкновенный насморк.

Взяв нужную мне книгу, я прочел все, что меня интересовало в данный момент, и потом, машинально продолжая перелистывать книгу, я случайно остановился на общем описании различных болезней. Точно не могу сказать, какой именно из ужаснейших бичей человечества первый попался мне на глаза, но помню, что это было описание чего-то очень страшного и прежде, чем я дочитал, я уже был поглощен мыслью о гнездящемся во мне губительном недуге. Кровь начала стынуть у меня в жилах от ужаса, а я все продолжал просматривать книгу; я увидел далее, что давно уже знакомые мне ощущения были предвестниками тифа, которым я несомненно болел, не подозревая того, уже несколько месяцев. Мне захотелось тогда узнать, нет ли у меня еще какой-либо болезни, и я дочитал до описания пляски св. Витта: как и следовало ожидать, не оставалось никакого сомнения, что я был ей давно подвержен. Это меня уже заинтересовало и с каким-то отчаянием я решил тогда серьезнее и глубже вникнуть в дело, чтобы ничего не оставить без внимания в своем организме. Для этого я, начиная с а, в алфавитном порядке, перечел все болезни, при чем оказалось, что через неделю у меня будет сильнейший приступ перемежающейся лихорадки, что Брайтова болезнь у меня в самой легкой форме, благодаря чему я могу прожить еще долгие годы; но за то холера у меня протекла с весьма серьезными осложнениями, а дифтерит у меня уже врожденный. Проследив таким образом старательно описание всех болезней, я пришел к тому заключению, что меня миновала только одна — специальная болезнь колен, бывающая у служанок. Вплоть до подагры у меня было решительно все, так что невольно пришлось задуматься!

Какой богатый материал для студентов-медиков я представлял из себя!

Ведь если бы я был у них под рукой, то стоило любому из них, вместо того, чтобы ходить по больницам, изучая разные случаи заболеваний, заняться одной моей особой, чтобы смело рассчитывать на получение докторского диплома. Я естественно должен был задать себе вопрос: сколько же времени мне осталось жить? И я попробовал исследовать себя сам; я пощупал пульс и в первую минуту даже вовсе его не нашел, потом, почувствовав сильную пульсацию толчками, я взял часы и стал считать: я насчитал сто сорок семь ударов в минуту, между тем, прислушиваясь к сердцу, я убеждался, что оно совершенно не заметно! Вероятно, оно остановилось, перестало совершенно биться! Между тем я ведь жил, следовательно оно должно же было быть на своем месте и биться все время?! Объяснить себе это непостижимое явление я не мог и потому исследовал себе грудь, шею, даже спину — ничего! Нигде никакого признака присутствия сердца! Высунув елико возможно язык, я разглядывал его, зажмурив один глаз, но кроме кончика все же ничего не мог видеть и единственным положительным результатом этого осмотра было убеждение, что у меня несомненно разыгрывается сильнейшая скарлатина.

Вошел я в эту залу библиотеки счастливым и здоровым, а ушел оттуда совершенной развалиной и едва держась на ногах. Я решил идти к своему доктору; это старинный друг дома, который всегда бывало в одну минуту пощупает мне пульс, взглянет на язык, поболтает про погоду и отпустить меня успокоенным.

На этот раз я был уверен, что окажу ему большую услугу, ибо что нужно собственно каждому врачу? Разумеется, побольше пациентов! Ну, вот! А я представлял из себя целую клинику, где он мог найти практики более, чем в целой сотне обыкновенных пациентов, являющихся с одной, много двумя болезнями!

— Ну, что с вами сегодня? — встретил он меня.

— Да как вам сказать, дорогой мой доктор, я боюсь, что если я стану подробно излагать вам все, чем я страдаю, то, пожалуй, смерть придет за вами раньше, чем я окончу свой рассказ, а поэтому я ограничусь сообщением, что у меня почему-то нет только профессиональной болезни колен, обычной у служанок, и все остальное есть, могу вас уверить. — И я передал ему, как я пришел к этому открытию.

Тогда доктор раздел меня, осмотрел с головы до ног, выслушал, крепко стиснув мне руки, выстукал мне грудь и бока (когда я вовсе этого не ожидал), затем сел к столу, написал рецепт, сложил его и подал мне. Я засунул бумажку в карман и убежал.

Придя прямо в аптеку, я подал рецепт, не глядя на него, прося приготовить лекарство. Аптекарь прочитал, сложил снова бумажку и возвратил ее мне со словами: «К сожалению, у меня этого нет».

— Но ведь у вас же аптека! — воскликнул я.

— Да, это верно; но если бы у меня при этом было кооперативное товарищество и я бы держал нахлебников, я бы мог удовлетворить вас, но я только аптекарь и не могу ничем вам служить.

Тогда я прочел рецепт; он гласил:

«Фунтовый бифштекс и кружку крепкого пива каждые шесть часов. Каждое утро прогулка миль по десяти [Сухопутная английская миля — 1 609 м., морская 1 852 м.]; вечером ложиться с боем десяти часов. Никогда не пичкать мозги тем, чего не понимаете».

Я последовал этому предписанию из желания сохранить свою драгоценную особу, и счастливые результаты этого не замедлили сказаться, чему я служу доказательством.

Теперь вернемся к моей печени. Я говорю, что все признаки болезни печени, описанные в рекламе о новоизобретенных пилюлях, у меня есть, начиная с главнейшего: полнейшее отвращение от всякого труда.

Никакой язык не в состоянии описать все, что я вытерпел в этом отношении: начиная с самого раннего детства, я был настоящим мучеником; эта болезнь редкий день не давала себя знать все время моего пребывания в гимназии! И ведь никому в голову не приходило, что всему виной моя печень! Медицина была еще так несовершенна в то время, что мое отвращение от работы приписывали моей лени!

— Шевелись же, не спи, лентяй! — говорили мне, — пора же тебе научиться чему-нибудь, чтобы зарабатывать себе хлеб! — и никто не думал, что говорят это больному! Вместо пилюль, т.е. лекарств вообще, я получал время от времени затрещины и подзатыльники и — странное дело — это мне помогало, по крайней мере, на то время, пока сохранялось об них воспоминание.

Таким образом я знал по опыту, что это средство действует прекрасно на мою печень, как возбуждающее — я всегда тотчас же после приема подобного лекарства мог, не тратя времени на ротозейство, приниматься за уроки. Думаю, что новоизобретенные пилюли не могут действовать сильнее. Вероятно, и вы, любезный читатель, согласитесь со мною, что многие простые, даже устарелые лекарства действительнее новейших изобретений латинской кухни.

И так, мы провели добрый час за описанием наших болезненных ощущений: я изложил своим друзьям состояние моего организма сегодня поутру, Гаррис рассказал, как он себя чувствовал, ложась вчера вечером, а Жорж, расположившись на ковре, весьма наглядно и поучительно изобразил перед нами, как провел он ночь.

Славный малый этот Жорж, но ведь воображает, что он тоже болен, между тем как; ему решительно нечего за себя беспокоиться!

Среди нашей грустной беседы явилась аккуратнейшая хозяйка наша м-с Поппетс и, слегка постучав в дверь, спросила, согласны ли мы ужинать; печально улыбаясь, мы переглянулись и заявили, что совершенно согласны теперь попробовать поесть. Гаррис даже заметил, что иногда вовремя съеденный кусочек предупреждает болезнь [Бедняга!]. Хозяйка принесла поднос, накрыла стол, и мы нехотя принялись за ужин, состоявший из бифштекса с луком и сладкого ревенного пирога.

Я был настолько слаб в то время, что через полчаса еда уже не представляла для меня более никакого интереса, и я уже не дотрагивался ни до чего, даже сыр меня не привлекал.

Покончив с этой обязанностью, мы снова закурили трубки, наполнили наши стаканы и вернулись к прежнему разговору на ту же тему здоровья.

Никому из нас не удалось ясно, с точностью определить — что именно нас беспокоило, в чем именно заключалось наше недомогание, но мы сошлись все на том, что в чем бы ни состояли наши страдания, но причина их была общая у всех нас, именно — переутомление.

— Нам необходим отдых и совершенно другой образ жизни на время, — заметил Гаррис.

— Ясно, что переутомление мозга вызвало у нас общее угнетенное состояние и нарушение правильности всех отправлений, — прибавил Жорж.

— Несомненно, что перемена места и полное отсутствие работы для наших мозгов — восстановит равновесие в общей экономии нашего организма. — Жорж любил щегольнуть такими выражениями, которые указывали на его знакомство с медициной; у него был какой-то двоюродный брат, числившийся студентом-медиком, ну, а это ведь равносильно тому, что Жорж был силен в медицине.

Я был вполне согласен с мнением Жоржа и подал мысль — найти какую-либо древнюю хижину, вдали от шума городского, — забытое, старинное гнездо, живописно расположенное в глуши, среди скал и тенистых деревьев, где бы мы могли провести неделю под покровительством добрых Фей, нежась на солнце, отдыхая духом и телом!

— Знаю я эти забытые уголки! — воскликнул Гаррис, — нет, слуга покорный! Забиться в такое райское местечко, где с восьми часов все и вся погружается в сон, где ни за какие деньги и старой-то газеты не найдешь и за каждой малостью надо бежать чуть не десять миль! Нет, уж если хотите настоящего отдыха, то это возможно, только отправившись в морское путешествие.

Тут, однако, я вынужден заметить этой ужасной «морской свинье», что говорить о морской экскурсии хорошо тому, кто имеет по меньшей мере два месяца перед собой, а у нас всего неделя. Ведь отправляясь в море, вы весело собираетесь и садитесь на пароход, ну, предположим, в понедельник; в самом радужном настроении вы раскланиваетесь с остающимися на берегу и, слегка покачиваясь, удаляется ваш пароход от ненавистного города. Во вторник вы уже начинаете жалеть, что отправились; в среду, четверг и пятницу вы проводите в раскаянии, искренно предпочитая смерть своему жалкому существованию; в субботу вы решаетесь проглотить немного бульону и усаживаетесь на палубе, отвечая слабым голосом и сердце-надрывающей улыбкой на соболезнующее вопросы о вашем здоровье; в воскресенье вы решаетесь поесть поплотнее и гуляете по всему пароходу, а в понедельник, когда вы с зонтиком и чемоданом в руках, в виду пристани, готовитесь сойти на берег, покинутый неделю назад — вы восторженно начинаете хвалить этот род спорта и вам кажется действительно, что вы его любите.

Я помню, что мой зять собрался как-то прокатиться по морю, «для восстановления здоровья»; он купил обратный билет из Лондона до Ливерпуля, но первой же заботой его по приезде в этот город было — продать свой билет для возвращения в Лондон морем.

По очереди предлагая его всем, по весьма сходной цене, он, наконец, продал этот билет за 18 пенсов какому-то желтушному юноше, которому доктора советовали морскую прогулку для поправления.

— Поезжайте, поезжайте морем, — горячо советовал мой зять этому молодому человеку, пожимая ему руку после перепродажи билета, — вы всю жизнь будете помнить эту прогулку, т. к. движения вы будете иметь гораздо больше, сидя на палубе парохода, чем вы бы имели, проделывая всевозможные скачки на суше. — А для своего возвращения в Лондон зять мой взял билет по железной дороге, уверяя всех, что северо-восточная жел. дорога превосходно восстановляет нервную систему.

Я знал еще одного молодого человека, который давно еще когда-то катался по морю вблизи берегов Англии.

Перед отъездом содержатель буфета спросил его, как он желает платить — за каждую еду отдельно, или по абонементу; последнее он находил выгоднее — всего два фунта пять шиллингов в неделю. За это получалось:

На первый завтрак — рыба и жареное мясо.
На второй, в 1 ч. дня — 4 кушанья.
В 6 ч. обед, состоявшей из закусок, супа, рыбы, овощей, жаркого, птицы, салата, пирожных, сыру и десерта.
В 10 ч. легкий ужин с мясом.

Приятель мой, обладавший завидным аппетитом, решил, что это ему подходит, и согласился на абонемент.

К часу, однако, он не почувствовал достаточно аппетита для полного завтрака и удовольствовался вареным мясом и ягодами со сливками. После этого он весь день обдумывал, что он собственно ел? То ему казалось, что он несколько недель уже питался вареным мясом, то представлялось, что целые годы он ничего, кроме сливок и земляники, не видал; мясо, земляника и сливки — все это как-то не удавалось ему помирить, и их взаимное недовольство друг другом давало себя знать. В 6 ч., однако, пришли ему сказать, что обед готов. Известие это не произвело никакого впечатления на моего приятеля, но, вспомнив, что обед этот составляет часть уплаченной им суммы, он, придерживаясь за снасти и машины, спустился в столовую.

Там его обдало разными вкусными запахами: лука, горячей ветчины, жареной рыбы и прочих прелестей; буфетчик подскочил к нему с любезной улыбкой и вопросом:

— Чего прикажете из закусок, сударь?

— Уведите меня отсюда поскорей, — послышался слабый ответ.

Беднягу поспешили отвести на палубу, посадили у борта... и оставили там.

В продолжение следующих четырех дней он вел самый тихий и безупречный образ жизни, питаясь исключительно сухарями капитана, запивая (конечно, сухари, а не капитана) содовой водой. К субботе он повеселел и попробовал чаю и жаркого; в понедельник рискнул съесть куриного бульону. Во вторник, сойдя на берег на своей пристани, он с сожалением провожал взором удалявшийся пароход — он уезжал, увозя с собою его несъеденные 2 фунта и 5 шиллингов! Если бы ему дали один день не в счет абонемента, он наверстал бы, как он меня уверял, все с избытком в один присест.

Я таким образом возражал решительно против проекта морского путешествия — не из своих личных видов — я никогда не болел, но я очень боялся за Жоржа, хотя этот последний уверял в свою очередь, что он не имеет ровно ничего против, так как здоровье его не пострадает, — но тем не менее он серьезно просил меня и Гарриса бросить эту фантазию, так как мы рискуем непременно заболеть оба.

— Что касается меня, — возразил при этом Гаррис, — то я не понимаю даже, что такое морская болезнь и хотел несколько раз уже заболеть ею, просто из любопытства даже, и все напрасно. — И в подтверждение он привел нам несколько эпизодов из своих плаваний. — Например, однажды было такое волнение, при переезде через Ла-Манш, что пассажиров привязали к койкам и на всем пароходе только капитан и я оставались совершенно здоровыми! — У него во всех случаях выходило, что только он и капитан, или помощник капитана, оставались всегда невредимыми вполне.

Я заметил вообще, что люди, находясь на твердой земле, никогда не признаются в том, что подвержены морской болезни! А между тем, во время морских путешествий каждому приходилось встречать весьма многих, чувствовавших себя далеко не интересно на пароходах; в целой толпе этих мучеников, беспомощно стонущих и страдающих во время морских переездов, не найдется ни одного, кто бы, будучи на суше, признался в своем недуге. Для меня решительно остается тайной, куда деваются и где скрываются все эти субъекты, сойдя на берег.

Хотя, если большинство похоже на мальчика, встреченного мною как-то в Ярмуте на пароходе, то это не трудно объяснить. Вскоре после того как мы отплыли, я увидал его в весьма опасном положении, свесившимся почти совершенно через борт. Я подошел, чтобы попытаться его удержать.

— Эй, вы, встаньте! Отойдите отсюда! — сказал я ему, слегка ударив его по плечу. — Ведь этак вы рискуете упасть в море!

— О, Боже! как бы я хотел уже быть там! — было единственным ответом несчастного страдальца, которого я вынужден был оставить на его посту.

Недели три спустя, в одном из отелей в Бате, вижу я этого самого юношу, с жаром рассказывающего о своей страсти к морю и о своих морских путешествиях.

— О, я прекрасный моряк, — говорил он обращаясь к другому тихому молодому человеку, с завистью его слушавшему, — один раз, правда, я немного чувствовал себя неудобно, но это было, когда наш корабль страшно качало близ мыса Горна, и к ночи он пошел ко дну!

Я невольно перебил его, заметив: «Не чувствовали ли я вы себя также немного неудобно несколько дней тому назад, отплывая от Ярмута, когда вы, кажется, даже хотели очутиться на дне морском?!»

— Так недавно, близ Ярмута. — воскликнул он, и вдруг лицо его расплылось в широкую улыбку и он сказал: — Ах, да, припоминаю теперь! У меня была отчаянная мигрень благодаря пикулям; никогда в жизни не приходилось еще мне есть такие невозможные пикули, подрывающее репутацию пароходной компании; пробовали ли вы когда-нибудь что-либо подобное?

Для себя лично я открыл превосходное средство, предохраняющее меня от морской болезни, — я сам качаюсь и, устроившись среди палубы, я стараюсь держать корпус свой прямо, следуя в своем качании за движениями судна. Когда корабль поднимается, я наклоняюсь вперед, пока нос мой почти коснется пола; если поднимается корма, то и я следую по тому же направлению; такая гимнастика прекрасно действует, но ведь это хорошо на 2—3 часа, а нельзя же раскачиваться целую неделю! Наконец Жорж предложил подняться вверх по реке, — тогда мы будем иметь все, что нам нужно: свежий воздух, движение и покой; смена пейзажа по берегам займет наш мозг (предполагая его даже в таком малом количестве, как у Гарриса), а тяжелая физическая работа улучшит наш сон и аппетит.

Гаррис возразил против этого, что Жоржу вряд ли нужно прибегать к такому физическому упражнению, которое может еще усилить его сонливость; он и без того способен спать день-деньской, а ведь нельзя сделать сутки длиннее, и зиму и лето — в сутках все двадцать четыре часа, следовательно если ему нужно спать больше 24-х часов в сутки, то уж лучше ему тотчас же умереть, по крайней мере сэкономит плату за квартиру и содержание.

Но Жорж категорически заявил, что ему это плавание по реке подходить как нельзя лучше. Мне тоже это было по душе, и мы с Гаррисом решили, что Жоржу пришла прекрасная мысль на этот раз, при чем мы не могли даже скрыть нашего удивления по поводу такого просветления его головы.

Единственный, кому не особенно улыбался этот проект — был Дик: он никогда не мечтал о Темзе, наверно!

— Все это прекрасно, господа, — сказал он. — Вы любите реку. Мне же там решительно нечего делать и я ее вовсе не люблю. Красоты живописных берегов не для меня! Если я замечу, например, водяную крысу, то ведь вы не захотите останавливаться, чтобы дать мне ее поймать, а если я усну ненароком, вы, пожалуй, выкинете какую-нибудь такую штуку, что мне еще придется и выкупаться. Нет, если хотите знать мое мнение, то, по-моему, — вы делаете капитальную глупость.

Но так как он один был против, а мы трое — за, то проект был принят.

ГЛАВА II

Мы обсуждаем план поездки. — Прелесть ночей, проводимых под открытым небом. — Тоже... в дождливые ночи. — Идем на компромисс. — Первые впечатления Дика по этому поводу. — Опасения, что он слишком хорош для этого света. — Опасения оказываются напрасными, так как ни на чем не основаны. — Собрание откладывается.

Решив таким образом вопрос принципиально, мы вытаскиваем карту, чтобы обсудить маршрут и все подробности. Если выедем — я и Гаррис — в будущую субботу поутру из Книгстоула, то во время успеем привести лодку оттуда в Чертрей, где к нам присоединится Жорж, который должен пока еще ходить в свой банк, чтобы спать там от десяти до четырех ежедневно, а по субботам его будят и выгоняют оттуда в два часа, когда банк закрывается. Как-то мы будем проводить ночи? Под открытым небом или будем искать каждый раз гостиницу? Жорж и я находим, что спать под открытым небом куда приятнее! Это будет так патриархально, свободно и не лишено какой-то дикой прелести!

Последние лучи солнца, прощаясь с землею, освещают еще небо и облака на горизонте, но темнеет и там: птицы умолкают одна за другой; дольше других слышится жалобный крик водяной курочки, да резкий призыв дергача в прибрежных камышах еще нарушает торжественную тишину реки, в глубине которой как бы скрылся умирающий день.

Из темной чащи леса, из-за каждого изгиба реки плывут целыми сонмами ночные духи и, расплываясь все шире, заползают серые тени повсюду. Неслышными шагами, бесшумно подкрадывается мрак и заполняет постепенно все уголки, и ночь, распустив свои черные крылья над потемневшей землей, окончательно воцаряется в своем фантастическом дворце, освещенном яркими звездами.

Тогда мы заводим наш челн в какую-нибудь спокойную бухточку реки, раскидываем палатку, быстро достаем и сдаем наш скромный ужин, а затем, закурив трубки, заводим вполголоса мирную, беседу. Во время перерывов, невольно прислушиваемся к плеску воды, слегка ударяющей об лодку, и в этих всплесках слышатся нам давно знакомые, старые песни, который река пела еще тысячу лет назад и будет петь и еще не одно тысячелетие. Эти песни, такие родные и понятные, хотя ни один язык не передаст простыми словами тех таинственных историй, о которых они поют!

Тем временем поднимается уже луна и протягивает серебряные объятья, склоняясь с братским поцелуем к дремлющей реке. Мы любуемся ею также и следим, как она с тихим ропотом бежит навстречу своему верховному властелину — морю. Голоса наши понемногу затихают, трубки гаснут, и мы, при всем нашем нерасположении к сентиментальности, чувствуем себя как-то особенно настроенными; мысли, на половину грустные, на половину веселые, толпятся в голове, говорить больше не хочется и, вытряхнув пепел из трубок, мы прощаемся на ночь, чтобы уснуть под убаюкивающий плеск воды и шелест листвы, взглянув еще раз на небо, с которого смотрят на нас мириады безмолвных звезд.

И снится нам, что мир снова стал юным и нежным! Юным, как в те времена, когда еще долгие годы последующих забот и борьбы не наложили печать утомления на его сияющий лик, а злодеяния и преступления его детей не состарили преждевременно его любвеобильное сердце! Нежным, каким он был, когда, как заботливая мать, раскрывал свои ласковые объятия, еще неиспорченным, детям своим; когда еще люди не обольщались мишурой и фальшивым блеском поверхностной цивилизации, оторвавшей их со временем от матери-природы и незаметно изменившей все и вся до такой степени, что мы краснеем от звучащих фальшью насмешек отравленного пороками общества над простотой и честностью, над неприкосновенностью и чистотой скромного семейного очага, давшего жизнь сотням поколений. Грезы эти прерываются восклицанием Гарриса: «А как же в те времена поступали люди в случае дождя?»

Удивительно бесчувственное создание этот Гаррис! Решительно никакой поэтической струнки у этого человека, никакого стремления к непостижимому. Никогда на него не находят минуты беспричинной тоски, и если вы увидите слезы на его глазах, то будьте уверены — причиной тому или попавшийся сырой лук в закуске или избыток острого соуса на его котлетке.

Если случай сведет с ним как-нибудь вечером на берегу моря и вы, увлекшись расстилающейся перед вами картиной, унесетесь мечтами в мир фантазии и невольно скажете ему: «Шш... потише! Послушайте, как издали доносится песня сирен, поднимающихся из глубины морской и как звучит печально, точно погребальная песнь, которою тени давно утонувших встречают новые жертвы, окутанные морскими травами и белой пеной и несущаяся вдаль по волнам!»

Вы увидите, что Гаррис возьмет вас под руку и воскликнет: «Я понимаю что с вами мой милый! Вы простудились. Сделайте мне одолжение и пойдем со мной! Я знаю тут недалеко, за углом, есть такое хорошее местечко, где вы можете найти глоток самой лучшей шотландской водки — да такой, какой вы еще в жизни не пробовали; один-два глотка и вы через три секунды совершенно молодец!»

И всегда у этого Гарриса есть «тут не очень далеко, за углом такое хорошее местечко», где вы найдете что-то особенное, способное вас воскресить. Мне думается, что даже если вы его встретите со временем в раю (в чем я сильно сомневаюсь, что касается Гарриса, конечно), то, наверно, он тотчас же обратится к вам с радостным восклицанием: «Как я рад, дружище, что с тобой встретился! Знаешь, я узнал уже, тут недалеко, на углу этой же улицы есть такое хорошее местечко, где можно найти наилучший нектар — высшей марки!»

Впрочем, с практической, точки зрения, этот вопрос относительно устройства во время дождя был весьма кстати: ведь как хотите, а спать под открытым небом, при дожде, не особенно приятно.

Представьте себе, что уже вечерь; вы промокли насквозь, все кругом мокро, в лодке на четверть воды. Заметив на берегу местечко, где, по-видимому, менее топко и грязно — вы причаливаете и выходите с намерением разбить тут палатку и провести ночь. Два ваши спутника прилаживают палатку; но это вовсе не то, что устроить ее в хорошую погоду: полотно отяжелело от воды, падает и оборачивается вокруг работающих, хлещет их мокрыми полами, а дождь тем временем делает свое дело.

Под дождем эта установка палатки требует геркулесовской силы и нечеловеческой ловкости, а помощник ваш, словно на зло, делает все навыворот. Только что вы, по-видимому, сладили с одной стороной и укрепили полотнище, как вдруг у вас из рук вырывают все и вы сами едва не падаете.

— Да что вы со мной делаете, эй вы!?

— А вы-то что делаете? Не мешайте, пустите! — отвечает вам противоположная сторона.

— Да не тяните же, говорят вам, ведь все идет вкривь и вкось из-за вас! — продолжаете вы ворчать.

— Нет, это не я, это с вашей стороны надо отпустить, — настаивает товарищ.

Но вы уже теряете терпение и готовы чуть не драться, при чем так сильно дергаете за веревки, что с противоположной стороны выскакивают все колышки.

— Вот отъявленный болван-то! — слышится оттуда и с досадой вырывают у вас из рук все, и палатка рушится.

«Хорошо же, когда так, я ему покажу», — думаете вы и, бросая работу, бежите, чтобы напуститься на сотрудника и «сказать» ему, что так нельзя делать! Но, к несчастью, и он имеет такое же желание «сказать» вам, в свою очередь, пару теплых слов за испорченную работу, и вы бежите в одном направлении друг за другом, кружась вокруг злополучной палатки и ругаясь на чем свет стоит.

Подходит третий спутник, занимавшийся до тех пор выкачиванием из лодки воды, при чем залил себе весь рукав и потому сильно не в духе.

— Да что вы это? с ума сошли что ли? нашли время играть! Отчего это палатка столько времени не готова?

Наконец, всеми правдами и неправдами палатка оказывается раскинутой, и вы попадаете туда со всем вашим багажом.

Разводить огонь — напрасный труд, т. к. нигде сухого прутика не найти; приходится довольствоваться спиртовой горелкой, вокруг которой вы все и размещаетесь, чтобы утолить голод привезенными припасами. Оказывается, что главной пищей, на этот раз, должна быть дождевая вода: хлеб более в чем на половину пропитан водою, пирог тоже обильно смочен, а все прочее — масло, соль, кофе, варенье, — при помощи дождя так перемешалось, что получился какой-то не то суп не то каша, во всяком случае — нечто несъедобное.

Курить нельзя, т. к. табак также подмок изрядно и, заменив куренье несколькими глотками живительной влаги, имеющейся у вас в изрядном количестве, вы несколько примиряетесь с жизнью и предвкушаете удовольствие сладко заснуть на сухой постели. Незаметно очутившись в объятьях Морфея, вы вдруг просыпаетесь от чего-то ужасного, происходящего с вами и вокруг! Не то вас придавил слон и своею тяжестью заставляет вас опускаться на дно моря, не то это пожарные заливают огонь и при этом нещадно толкают и давят вас. Вы не можете дать себе ясного отчета в окружающем, но понимаете только, что делается что-то невообразимое; вероятно, или конец света настал, или разбойники ворвались с целью покончить с вами! Вы задыхаетесь и слышите, что в то же время еще кто-то отчаянно взывает о помощи, тщетно брыкаясь и кляня все, под вашим ложем.

Решив дорого продать свою жизнь, вы начинаете неистово колотить, толкать изо всех сил руками и ногами вокруг себя и наконец что-то рушится и вы чувствуете, что голова ваша очутилась на вольном воздухе, а в двух шагах от вас, скорчившись, лежит разбойник, готовый вас немедленно же умертвить; вы приготовляетесь к последней, отчаянной борьбе, как вдруг замечаете, что это не убийца, а ваш спутник Джим.

— А, это вы! — восклицает он, узнавая вас в то же время.

— Да, я, — отвечаете вы, протирая глаза, — но скажите, — что случилось? Кажется, эта дурацкая палатка свалилась! Но где же Биль?

И вы вдвоем начинаете звать Биля, а почва под вами, однако, не перестает колыхаться и раздается уже слышанный вами раньше голос:

— Эй, вы, слезете ли вы, наконец, с моей головы! — и из-под развалин рухнувшей палатки с великим трудом появляется Биль, похоже на какого-то грязного, сильно помятого бродягу и в самом отвратительном настроении, т. к. он предполагает, что с ним устроили эту штуку нарочно.

На утро вы совершенно охрипли, с ужаснейшим насморком и в крайне неприятном настроении духа, так что во время завтрака охрипшие глотки издают только ругательства по отношению к прелестям летних экскурсий. Мы решили окончательно, что будем спать во время нашего недельного отдыха под открытым небом только в хорошую погоду, если же будет дождь или нам захочется перемены, то мы поищем гостиницы и устроимся, как все порядочные люди.

Дик принял это решение с великим удовольствием, т. к. вовсе не принадлежит к числу способных жить только чистым воздухом и красотами природы. Ему подавайте развлечения шумные и понятные, хотя бы вовсе и не идиллические.

Смотря на Дика, можно подумать, что это ангел, посланный на землю в образе маленького фокстерьера, потому что выражение его глаз и всей физиономии словно говорить вам: «О, как испорчен этот свет и как бы мне хотелось облагородить и исправить всех!» Это выражение его физиономии так ясно выступает, что многие благочестивые старые люди — леди и джентльмены — не могли удержаться от слез, видя его.

Когда он впервые появился в моем обиходе, то я невольно подумал, что он не согласится остаться у меня, и потом, зачастую, когда я сидел и глядел на него, а он, в свою очередь, стоя на ковре перед камином, разглядывал меня, мне думалось, что такая возвышенная, избранная натура, как у него, не удовлетворится нашими низменными интересами и, вероятно, кончит, чем-нибудь совершенно необычайным. Но когда мне пришлось уплатить за дюжину перегрызенных цыплят, да десятки раз оттаскивать его за шиворот от попадавшихся ему на улице детей; когда какая-то баба принесла мне для вящего вразумления и назидания труп своей кошки, при чем назвала меня убийцей, а соседний лавочник вызвал меня в суд за то, что я держу у себя такую свирепую собаку, которая даже ночью караулит его у дверей магазина и не дает ему и носу показать на улицу; кроме того еще оказалось, что садовник выиграл пари в 30 шиллингов, которое он держал о том, что в известный срок будет у него истреблено известное количество крыс.

Обдумав все это, я пришел к заключению, что Дик живет и проживет свое время на земле как и все его сородичи. Идеалом «настоящей» жизни было для Дика — слоняться целый день вблизи конюшен, собирать толпу самых дрянных и невоспитанных собак со всего города и вести эту свору на драку с другими, такими же представителями подонков общества, по различным переулкам и закоулкам.

Из всего сказанного понятно, что Дик остался очень доволен нашим решением — отправляться в дурную погоду искать пристанища по гостиницам и харчевням.

Вырешив таким образом вопрос о ночлегах, мы собрались обсуждать, — что именно надо с собой брать и какие именно чемоданы и узлы будут с нами. Но Гаррис нашел, что для одного вечера мы и без того потратили слишком много красноречия и что недурно было бы пойти немного освежиться; тут недалеко есть «хороший уголок», где нам дадут превосходного возбудительного.

Жорж чувствовал сильную жажду (я его иначе, как «жаждущим», никогда не видал), а у меня было чувство, что немного горячей «виски» с ломтиком лимона окажет хорошее действие на «мою болезнь», и потому, по взаимному соглашению отложив наши прения до следующего вечера, мы взяли шляпы и пошли.

ГЛАВА III

Приготовления наши идут но установленному плану. — Способ Гарриса, принятый им при работе. — Как отец семейства, солидных лет, вешает картину. — Жорж делает осмысленное замечание. — Удовольствие купаться на заре. — Приготовления на случай .кораблекрушения.

На следующий день, вечерком, мы снова собрались для дальнейшей разработки нашего плана.

— Прежде всего, — заметил Гаррис, — мы должны определить точно количество предметов, которые мы берем! Джим, берите лист бумаги и приготовьтесь записывать. А вы, Жорж, возьмите-ка прейскурант нашего бакалейщика и дайте мне какой-нибудь обломочек карандаша, чтобы составить список всего, что нам надо купить.

Гаррис наш во всем таков: самым любезным образом предлагает свои услуги для самого сложного дела и тут же взваливает весь труд на других. Этим он мне всегда напоминает моего бедного дядю Поджера.

Вы себе представить не можете, какая тревога поднималась во всем доме, если дядя затевал какую-нибудь работу!

Например, принесли как-то картину от переплетчика, который делал к ней раму, и временно положили ее в столовой; тетка спрашивает — что с ней делать? Дядя восклицает:

— О, не беспокойтесь никто, это уже мое дело, я сам все устрою!

И он тотчас снимает сюртук; посылает девушку купить на пятачок гвоздей, но, забыв ей сказать, каких именно, посылает вслед за ней сына, чтобы показать, какой именно длины и толщины нужны гвозди. Входя мало-помалу во вкус, он поднимает вверх дном весь дом.

— Эй, Вильям, найди молоток и принеси мне его!.. Том, принеси мне сантиметр! Кроме того мне нужна лестница и я думаю даже понадобится мне и табуретка из кухни... Джим, знаешь что, сбегай-ка к м-ру Гогиль, передай ему мое почтение, спроси, как его нога теперь, и попроси у него на минутку одолжить мне ватерпас с воздушным пузырьком... А вы, Мария, не уходите никуда, потому что мне надо будет посветить! Да, еще позабыл: когда горничная принесет гвозди, надо ее послать за шнурком для картины. Том, эй Том, да где же он? Иди сюда! Подайте кто-нибудь мне картину!

При этом он поднимает картину, роняет ее, и полотно выскакивает из рамы; желая сохранить стекло, он порезывает руку, бросается за платком, но платка, конечно, не находит, потому что оставил его в сюртуке.

— Где же мой сюртук? Кто видел, куда я положил его?.. Да неужели же никто из вас не может сказать, куда он делся?! Шестеро вас тут, и никто не помнит, куда я положил сюртук всего каких-нибудь пять минут назад! Что за чертовщина...

С этими словами он встает со стула и оказывается, что сюртук под ним.

— Ну, вот, вы даже искать перестали, и я нашел сам что мне нужно! От кошки, кажется, больше проку, чем от вас!

Затем проходило добрых полчаса, пока ему перевязывали порезанный палец, поправляли раму, приносили лестницу и инструменты и свечу. Наконец, дядя принимается за дело, а все домашние стояли полукругом вокруг наготове; двое держали лестницу, третий поддерживал дядю, кто-нибудь подавал гвоздь, другой держал молоток; дядя берет гвоздь и роняет его; все бросаются на четвереньках отыскивать гвоздь, а дядя стоить на лестнице и ворчит, обвиняя всех и заявляя, что он не намерен стоять так целый вечер. Последовательно теряется молоток и шнурок, а когда все найдено, и порядок восстановлен, — оказывается, что дядя потерял из виду заметку, сделанную на стенке, и мы все, поочередно, влезаем на стул, ищем по стене и каждый указывает другое место.

Дядя всех нас называет безмозглыми и тупоголовыми, берет снова сантиметр, перемеривает, чтобы пришлось как раз на нужном месте — на 33 1/2 дюйма от угла, делает вычисление в уме, путается, мы все помогаем и все сбиваемся, каждый на свой лад; среди всего этого гама забывается настоящая цифра, с которой начали вычисление, и дядя принимается третий раз за измерение.

Для этого он берет нитку и, стоя на верхушке лесенки, наклоняется под углом чуть ли не 45°, чтобы дотянуть нитку еще на 2—3 сантиметра дальше — нитка выскальзывает, и старик падает на стоящий за ним рояль, при чем, ударяясь сразу всем туловищем и головой о клавиатуру, производит оглушительную какофонию. Следующий за сим из уст его монолог таков, что тетка спешит прогнать детей из комнаты, чтобы они не слышали его.

Наконец, он отыскивает метку на стене, приставляет левой рукой гвоздь в надлежащую точку, в правую берет молоток и с размаху ударяет себе по большому пальцу левой, с чертыханьем бросает молоток, который падает кому-то на ногу. Тетка самым невозмутимым голосом просит, чтобы в следующий раз, когда дяде придет фантазия вколачивать гвоздь, чтобы он предупредил ее заранее...

— Тогда я заблаговременно заберусь к своей матери и пробуду у нее всю неделю, пока вы окончите свое мудреное предприятие.

— Ну, уж вы, женщины, всегда любите из мухи слона делать и создавать себе лишние затруднения, — отвечает дядя, — а я так люблю делать маленькие дела сам!

И с новой энергией он брался опять за картину; гвоздь попадал в штукатурку, которая рассыпалась в пыль, в стене получалась дыра; снова прибегали к нитке, сантиметру и отыскивалось место для нового гвоздя. В конце концов, около полуночи, картина водворялась окончательно на место... правда, криво, не особенно надежно прочно, и стена вокруг точно истыкана граблями; все измучены и чуть не умирают от усталости, кроме бедного дяди, который слезает с лестницы и, оглядывая с торжествующим видом весь произведенный беспорядок, заявляет:

— А ведь другие взяли бы, пожалуй, специального рабочего для такого пустяка!

С годами Гаррис сделается, наверно, таким, как мой дядя м-р Поджер, я его предупреждал уже не раз! И теперь поэтому я категорически ему объявил, что не допущу, чтобы он один взял на себя заботу о том, что касалось нас всех.

— Нет, Гаррис! Возьмите бумагу, карандаш и прейскурант; Жорж будет записывать, а я буду собирать и укладывать.

Первоначальный список пришлось отложить, т. к. ни одна лодка в мире не могла бы вместить всех вещей, оказавшихся для нас совершенно необходимыми, — мы, перечитав его, разорвали и задумались.

— Мы взяли неправильно исходную точку, — заметил Жорж, — надо не придумывать то, что нам может понадобиться, а брать только самое необходимое.

У этого Жоржа бывают иногда поразительно благоразумные минуты, когда он говорит удивительно осмысленно

По-моему, это замечание положительно мудрое, и не только в данном случае, но особенно по отношении к лодке, в которой каждый из нас совершает свое плавание по морю житейскому.

Как многие, действительно, нагружают свою ладью до того, что она неизбежно должна пойти ко дну; они набирают массу ненужных пустячков, до верху загромождают несчастную лодку грудами всевозможных припасов, ворохами дорогих одежд и набирают целый штат прислуги, собирают легионы светских друзей, которых сами в грош не ставят, устраивают богатые приемы, стараясь затмить все роскошью, пышностью и блеском из-за глупейшего страха — а что подумают соседи?

Все это ничтожество! Пустяки! Выкинь все это за борт, несчастный человек! Ладья твоя так перегружена, что ты вот-вот опрокинешься; весь этот груз стесняет тебя и затрудняет свободное движенье твоей лодки. У тебя нет ни минуты спокойной, без страха и забот, ни минуты для своих мыслей.

Тебе даже некогда любоваться тучами, небом и грациозными облачками, рассыпанными по его голубому полю! Солнечные лучи играют в переливах реки, чудные деревья, растущие по ее берегам, отражаются в ее зеркальных водах, но ты ничего этого не видишь! Тебе, некогда отдохнуть взорами на белых и желтых лилиях, горделиво поднимающих над водой свои грациозные головки, ни на темных прибрежных камышах, колеблемых легким ветерком, так же как и подарить своим вниманием красивые болотные травы и скромные незабудки.

Брось же твои безделушки, облегчи свою лодку и возьми с собою в жизнь лишь только то, что тебе необходимо: свою домашнюю, простую обстановку, одного-двух друзей, достойных этого звания, кого-нибудь, кого ты любишь и кто тебя любит — ну, кошку, собаку, одну-две трубки, достаточное количество одежды и припасов, несколько большее количество напитков, ибо жажда вещь ужасная.

Тогда ладья твоя будет легче подчиняться направлению, которое ты ей дашь, и будет устойчивее, а если бы ей и пришлось опрокинуться, то убыток будет меньше — хороший товар не скоро тонет!

У тебя явится возможность и думать, и работать: ты будешь дышать полною грудью, встречать солнце лицом к лицу, услышишь звуки эоловой арфы и поймешь дивную музыку, вызываемую прикосновением Божества к струнам человеческой души! Ты можешь...

Простите великодушно, я забылся, увлекся!

Короче — даем список вещей Жоржу, который немедленно и принимается за работу.

— Мы не возьмем палатки, а найдем лодку, которую можно покрывать, т.-е. натягивать над нею тент. Это гораздо проще и удобнее.

Эта мысль нам нравится, мы соглашаемся; не знаю только, видел ли кто из читателей подобную вещь. На бортах лодки прикрепляют на известном расстоянии железные дуги и на них растягивают полотно, которое привязывают вокруг лодки, от носа до кормы; таким образом получается род домика, весьма уютного, хотя немного душного. Но каждая вещь имеет свою оборотную сторону, как сказал кто-то, когда ему подали счет по похоронам его тещи.

Затем Жорж предложил взять: по одному одеялу для каждого; лампу, мыло, щетку и гребенку (общую); зубную щеточку (для каждого отдельно); таз для мытья, зубной порошок, прибор для бритья и пару купальных простынь.

Я заметил, что люди, отправляющиеся куда-либо, где много воды, делают гигантские приготовления для будущего купанья и, по правде сказать, купаются очень мало, когда очутятся на месте. Также с морскими купаньями: когда, сидя в Лондоне, я думаю о своем перемещении на морской берег, то неизменно решаюсь вставать там пораньше, чтобы успеть окунуться в море еще до чаю. Тщательно приготовляю пакет с полотенцем и костюмом (я употребляю красную пару при этом, так как, представляя себя в этом костюме, знаю, что этот цвет мне к лицу). Приехав на морской берег, однако, я уже не ощущаю той настойчивой необходимости скорей броситься в морские волны, как то было в городе; напротив, я чувствую потребность оставаться подольше в постели.

Раза два, впрочем, благоразумие брало верх: я, вставши в 6 ч. утра, наскоро одевался и скрепя сердце, не без колебания отправлялся к морю; но благодарными судьбе я не мог быть. Нарочно для меня в эти дни дул резкий ветер с раннего утра уже, словно кто-нибудь также нарочно для меня собирал самые острые камни по дороге и на всем берегу, а самые выдающиеся острия скал и камней прикрывались песком, чтобы я их не заметил. Когда же я входил в воду, море точно уходило от меня и мне приходилось чуть не пять верст бежать вприпрыжку, дрожа от холода, по камням, покрытым едва на четверть водой, сжимая себя в своих собственных объятьях.

Наконец, досттого, что называется морем, я встречал целый ряд неожиданностей. Громадная волна схватывает меня и отбрасывает с страшной силой на какой-то для меня поставленный утес, я падаю... сижу и не успеваю даже охнуть, как другая услужливая волна выкидывает меня в открытый океан. Делаю неимоверные усилия, чтобы направиться к берегу и уже начинаю сомневаться, вернусь ли я когда-нибудь под родной кров, — когда новая волна поднимает и выносит меня к берегу, где, сбегая, оставляет меня распростертым на песке наподобие морской звезды. Приподнявшись, я оглядываюсь назад и убеждаюсь, что там, где я в безнадежном отчаянии за свою жизнь делал всевозможное, чтобы выплыть, — было не более двух футов глубины. Я возвращаюсь к своему платью, одеваюсь и прихожу домой весь избитый и еле волоча ноги; само собой разумеется, что я нахожу, что купанье было восхитительно.

И так, мы толкуем об этом предмете, имея в виду утренние ежедневные купания.

жорж. Вы знаете как приятно, проснувшись в лодке на заре, окунуться в прозрачную глубь реки!

гаррис. Ничего не может быть лучше для возбуждения аппетита перед завтраком: на меня всегда это производит такое действие.

жорж. Ну, если купанье сделает Гарриса еще боле прожорливым, то я протестую. Уж и без того не легко будет поднимать против течения количество припасов, необходимых для его желудка, но если придется удвоить это количество, тогда уж не знаю как быть...

Тут уж я вступился и убедительно говорил, что приятнее же нам видеть товарища чистым, свежим, довольным, даже если бы это нам и стоило нескольких лишних фунтов прибавленных пищевых продуктов.

Наконец Жорж согласился со мною и не возражал против купаний Гарриса, и решено взять три купальные простыни, чтобы не ждать друг друга.

жорж. Что касается одежды, то две фланелевые смены, думаю, довольно, потому что ведь мы можем их вымыть, если запачкаются.

На это мы оба спросили его:

— А вы пробовали когда-нибудь стирать фланель в реке?

— Нет, мне самому не приходилось, но я знаю молодых людей, которые это делали.

Мы были уверены, что Жорж, конечно, знает то, что говорит и что мы, трое молодых людей «без положения и средств» и без малейшей опытности в деле стирки, действительно можем вымыть в Темзе с помощью мыла наши фланелевые костюмы.

Со временем нам пришлось убедиться, что Жорж не более, как жалкий обманщик, не имевший никакого представления об этой операции! Если бы вы видели эти костюмы после этой стирки!.. Но, как говорят писатели по пятачку за строчку, — мы забегаем вперед.

Жорж настаивал на большом количестве белья и носков — на случай кораблекрушения; к этому надо было прибавить также солидный запас носовых платков, которыми придется затирать разные наши неудачи. Необходимо по паре кожаных башмаков и башмаки для гребцов, на случай, что лодка опрокинется.

ГЛАВА IV

Жизненные припасы. — Протесты против керосина из-за его запаха. — Преимущества, доставляемые сыром его спутникам. — Меры предосторожности на случай потопления. — Я укладываюсь. — Зубные щеточки — сущее наказание. — Жорж и Гаррис укладываются. — Неблаговидное поведение Дика. — Мы идем спать.

Обсуждается вопрос о продовольствии.

жорж. Начнем с первого завтрака, для которого необходима сковорода.

гаррис. Вещь ни для позднего, ни для раннего завтрака неудобоваримая!

Мы уговариваем его не дурачиться, и Жорж продолжает:

— Затем нужен чайник, котелок для горячей воды и спиртовую кухоньку. Только не керосинку! — говорит он, многозначительно взглядывая на нас.

Мы тотчас же соглашаемся.

Нам уже раз пришлось испытать, что значить брать с собой керосиновую печку, и мы не намерены повторять опыт.

Все время нашей поездки мы себя чувствовали точно в москательной лавке, так как все эти нефтяные продукты имеют свойство всегда просачиваться. Мы поместили наш запас керосину на носу лодки, но он добежал до кормы, оставив следы на полу и на всем, что встречалось на его пути, и, стекая в реку, заражал воздух на огромное пространство. Даже ветер, с которой бы стороны он ни дул — со стороны полярных льдов или прямо из Сахары — прилетал к нам, насыщенный керосином. Эта отвратительная жидкость отравляла нам восход я заход солнца, и сама луна, казалось, дышала керосином. Мы уж пробовали высадиться и пройтись по улицам Марлоу, чтобы отделаться хоть на время от этого запаха; оставив лодку у моста, пошли странствовать: напрасно! Приходилось только удивляться, как могли люди жить в таком городе, где на улицах нечем дышать кроме керосина. Даже за городом, в полях, по дороге к Бирмингаму, и то этот проклятый запах не давал покоя.

В конце нашего путешествия, мы собрались в полночь в отдаленном месте, под каким-то разбитым грозою дубом и поклялись (хотя уже всю неделю мы не переставали клясться, но то попросту было, даже по-мужицки, а на этот раз все было обставлено торжественно) — поклялись, говорю я, ужаснейшей клятвой: никогда не употреблять в лодке керосину — за исключением, конечно, случаев болезни.

Поэтому мы теперь постановили довольствоваться винным спиртом — жидкостью, тоже достаточно неприятной, сообщающей сбой запах всему съестному.

Для первого завтрака, по предложению Жоржа, допущены яйца и сало, холодная говядина, хлеб, масло и варенье. Для второго завтрака: мясо, бисквиты, хлеб и масло, но без сыру, о, отнюдь не сыр! Сыр слишком важным барином себя держит, а ничуть не лучше нефти!

Ему одному надо особую лодку, потому что он проникает всюду и сообщает всему свой специфический аромат, до такой степени, что вы, наконец, уже не разберете, что вы едите — яблочный пирог или сосиски.

Один мой приятель купил как-то в Ливерпуле два круга сыру; сыры были превосходные: аппетитные, в самый раз приготовленные — ну, первый сорт! Запах был с ног сшибательный, равный 200 лошадиных сил и расстилался, ручаюсь, верст на десять!

Мне случилось быть как раз на ту пору в Ливерпуле и приятель попросил, если это меня не затруднит, отвезти сыр в Лондон, не рассчитывая быть дома ранее двух-трех дней. Я любезно согласился.

Наняв какого-то возницу, я заехал за сыром и поехал на вокзал, положив сыр на верх каретки; запаленная и кривоногая кляча, по какой-то случайности названная лошадью, тащилась как на похоронах. Вдруг, на каком-то повороте, ветер пахнул сверху и до ноздрей моего рысака донесся «сырный дух» — он встрепенулся, Фыркнул и понесся со скоростью 4-х верст в час. И всю дорогу уже продолжал стремительно мчаться вперед, — к счастью, что ни калек, ни слишком полных дам не встретилось; у вокзала два артельщика и кучер с трудом могли остановить ее и то благодаря тому, что одному из них пришло в голову заткнуть ей нос платком и сжечь кусочек оберточной бумаги.

Я взял билет и пошел к вагонам со своим пакетом в руках; публика почтительно от меня сторонилась. Поезд оказался переполненным и мне пришлось сесть в отделение, где помещалось уже семь человек; я вошел, пристроил сыр на сетке и, садясь на свое место, проговорил с любезной улыбкой:

— Какой сегодня жаркий день!

Прошло несколько минут и какой-то старик-брюзга, рядом со мной, тревожно заметил:

— Однако, тут можно задохнуться!

— Да, ужасно душно, — заметил сосед с другой стороны, и оба принялись тянуть носом и принюхиваться, но после двух, трех затяжек, вероятно, почувствовали себя так хорошо, что, не говоря более ни слова, оба спешно вышли. Какая-то солидная дама тоже поднялась и восклицая: «Как не стыдно беспокоить так почтенную, замужнюю женщину!» — собрала свои многочисленные узелочки и ушла из купе.

Оставшиеся четверо продолжали молчать, пока одному из них (весьма внушительного вида и по наружности и одежде напоминавший людей, составляющих необходимую принадлежность похоронных процессий), сидевший в самом дальнем от меня углу, сказал:

— По моему мнению, тут пахнет покойником. — При этих словах остальные путешественники сразу бросились к дверям и, толкая друг друга, поспешили выйти.

Я улыбнулся мрачному сопутнику, заметив:

— Теперь отделение это останется для нас двоих! — Он засмеялся: «Да, многие придают слишком большое значение пустякам!»

Однако, он как-то осовел и опустился вскоре, так что, приехав на станцию, я предложил ему подкрепиться, на что он охотно изъявил согласие. Мы протолкались к буфету, где кричали, топали, стучали, пока наконец явилась какая-то молодая особа и спросила, не нужно ли нам случайно чего-нибудь.

— Чего вы желаете? — спросил я своего спутника.

— Я охотно бы выпил чистой водки на полкроны [За эту цену можно иметь добрую бутылку водки.], — ответил он и, выпив преспокойно поданное, ушел после этого в другое отделение вагона. Мне это показалось недурно. С этих пор, хотя поезд был переполнен, но я оставался в отделении один. На станциях публика, видя свободное место около меня, бросалась в мое отделение, тащили багаж, входили, но, услыша запах, люди в ужасе отскакивали и стремились скорей на воздух и в другой вагон или приплачивали за I класс.

Приехав, я отнес сыры, к моему приятелю; жена его, выйдя ко мне тотчас услышала запах и быстро заговорила: «Что это такое? Что случилось? Расскажите мне все, не скрывайте ничего!»

— Это сыры; муж вам купил их в Ливерпуле и просил меня привезти их сюда. Вы понимаете, что я ни за что не отвечаю...

— Я уверена и понимаю, что вы тут ни при чем, но я поговорю с Томом [«Берегись, бедняга!» — подумал я.], когда он приедет!

Приятель мой остался в Ливерпуле дольше чем предполагал; прошло три дня, а его не было и жена пришла ко мне и спрашивает:

— Что сказал муж относительно этих сыров?

— Он просил положить их на холод, и чтобы их никто не трогал.

— Их никто и не подумает трогать, наверно! Но он их нюхал?

— Я думаю — да; вообще, мне кажется, что он придавал им большое значение и питал к ним нежные чувства.

— Как вы думаете, он не заболеет, если я заплачу кому-нибудь, чтобы их взяли и зарыли в землю?

— Полагаю, что он навсегда потеряет охоту смеяться, и вы не увидите улыбки на его лице никогда более.

Ей вдруг блеснула замечательная идея:

— Не согласитесь ли вы их подержать до его возвращения? Я бы вам их прислала.

— Сударыня, — отвечал я, — я очень люблю сырный запах и поездку с ними из Ливерпуля сюда могу считать очень приятным завершением моего летнего отпуска, но ведь, живя в городе, надо считаться и с интересами соседей и наших ближних, а дама, у которой я снимаю квартиру — вдова и, быть может, даже сирота. При этом у нее весьма определенное отвращение ко всему, что может ей показаться нарушением ее хозяйских прав, а присутствие этого сыра, как я предчувствую, неминуемо наведет ее на подобные мысли, между тем, мне крайне было бы неприятно, если бы про меня могли подумать, что я в состоянии преследовать вдову и сироту.

— Прекрасно, — заявила мне тогда жена моего товарища, — в таком случае, все, что я могу сделать, это забрать детей и переселиться в гостиницу, пока эти сыры не будут съедены,

И она сдержала слово и оставила дом па поденщицу, которую спросили, может ли она переносить этот запах.

— Какой запах? — спросила она. Ее подвели к сыру и просили ее употребить все силы ее обонятельного аппарата; тогда, сильно потянув воздух, она нашла — «легкий запах дыни».

Из этого заключили, что воздух, насыщенный сыром, не может особенно повредить этой женщине, которую и водворили в квартире.

Счет гостиницы возрастал между тем, и приятель мой, хотя и «обожал сыр», но, увидя, что цена его таким образом поднимается невероятно, угрожая разорением, решил отделаться от этих ливерпульских сыров, и бросил их в канал. Но лодочники жаловались на приступы дурноты, и он вынужден был выловить свой сыр обратно.

Темной ночью он снес сыры потихоньку в местный участок, оставив их в передней где выставляли найденные мертвые тела; но следственный пристав нашел их и поднял целую историю, заподозрив заговор, имевший целью лишить его насущного хлеба, т. к. давно зарытые мертвецы стали возвращаться к нему.

В конце концов моему приятелю пришлось отнести злополучный сыр в какой-то маленький городок, расположенный на морском берегу и зарыть его там в прибрежном песке. Городок от этого очень выиграл, т. к. приезжавшие на морские купанья приходили в восторг от необыкновенного воздуха, отличавшегося, с некоторых пор, какой-то резкостью. И с той поры, в течение нескольких лет, малокровные и грудные больные толпами съезжались в этот городок.

Припомнив всю эту историю, я вполне согласился с мнением Жоржа, что не надо брать ни малейшего кусочка сыру.

— Вечерний чай нам не нужен, — сказал Жорж (при этих словах физиономия Гарриса вытянулась неимоверно), — но в 7 часов мы будем устраивать себе такое обильное угощение, которое заменит нам и обед, и чай, и ужин (Гаррис снова пришел в себя и повеселел).

— Предлагаю взять с собой еще пирожков с мясом, фруктов, жареного мяса, разных овощей. Затем запас питья, изобретенного Гаррисом, которое будем примешивать к воде, чтобы получить лимонад, в достаточном количестве чаю и на случай «кораблекрушения» — бутылочку водки.

Для начала нашей кампании, мне казалось бы, такое частое напоминание о возможности крушения не особенно ободрительно. Но в общем я очень доволен, что берем с собой водку, т. к, избегнем, в таком случае, употребления пива и вина; брать с собою на подобную экскурсию эти напитки большая ошибка: они располагают ко сну и общему отяжелению. Хорошо выпить стаканчик пива или вина, гуляя вечером по городу, но берегитесь этого, когда у вас есть серьезная работа, или когда солнце печет и стоит прямо над вашей головой!

К вечеру, т.-е. к тому времени, когда нам пора было уже расходиться, список наш оказался достаточно полным и весьма длинным.

На следующий день — в пятницу — мы собирали и запасали все эти вещи, а вечером собрались для укладки. У нас быль большой чемодан для платья и две корзины для припасов и кухонных принадлежностей. Мы придвинули стол к окну, свалили все в кучу посреди комнаты и уселись, глубокомысленно разглядывая наше достояние.

— Я буду укладывать, — заявляю я. Я очень важничал своим уменьем укладывать — это одно из многих искусств, которыми я обладаю в совершенстве (я иногда даже сам себе удивляюсь, когда констатирую, какую массу вещей я знаю лучше других); и я настаивал на своем предложении, убеждая Жоржа и Гарриса, что лучше всего предоставить вполне укладку всего мне. Согласие было дано со сверхъестественной быстротой: Жорж взял трубку и развалился в кресле, а Гаррис, закурив сигару, уселся на другом кресле и положил ноги на стол.

Собственно говоря, я вовсе не того ожидал, я собирался только руководить укладкой, которую должны были производить они вдвоем, согласно моим указаниям. Я бы их подталкивал время от времени, давал бы советы и понукал в качестве профессора-руководителя, так что такое произвольное толкование ими моей мысли меня рассердило, да и вообще ничто меня так не волнует, как вид людей, сидящих праздно в то время, как я тружусь.

Мне довелось некоторое время жить с одним товарищем, который меня положительно изводил своим поведением: у него была привычка лежать растянувшись на диване и часами смотреть на меня, следя глазами за всеми моими движениями в комнате, уверяя, что моя деятельность очень благотворно на него действует. Он тогда чувствовал, что жизнь — это не сон, проходящий в зевоте и потягивании, а благородная задача, полная тяжелых обязанностей и труда. «Как это я мог существовать прежде, чем я вас встретил, — восклицал он. — Не понимаю, как я мог жить, не видя, как другие трудятся!»

Это совсем не в моем вкусе: я не могу сидеть спокойно, видя, как ближний мой работает, как вол, — я должен непременно встать, следить за ним, прохаживаться, заложив руки в карманы, и указывать ему его обязанности — такая уже у меня энергичная натура и я ничего тут не могу изменить.

На этот раз я, однако, ничего не сказал и принялся за укладку; работа оказалась не такая маленькая и легкая, как я думал, но, наконец, я все же уложил чемодан, сел на него и стал затягивать ремни.

— А разве обувь не положите туда же? — спросил Гаррис.

Я оглянулся и увидал, что позабыл действительно, но каков Гаррис?! Чего же он молчал, пока чемодан еще не был закрыть и затянуть?

А Жорж принялся хохотать во все горло своим глупейшим смехом, разиня рот, словно грызть что-нибудь собирается, что меня всегда приводить в бешенство!

Открыл чемодан, чтобы вложить туда башмаки и только что снова собирался запирать его, как ужасная мысль пришла мне в голову: «взял ли я свою зубную щетку»? Не знаю уж почему, но я никогда не бываю уверен, уложена ли моя зубная щетка.

Этот предмет, при каждых моих сборах, является орудием пытки для меня, ибо мысль, что я забыл или забуду ее — преследует меня, как кошмар: ночью я просыпаюсь в холодном поту и вскакиваю, чтобы ее найти. Поутру я, боясь забыть, укладываю щетку прежде умыванья и должен снова все разобрать, чтобы почистить зубы умываясь; разумеется, я ее после этого забываю и сломя голову вбегаю домой, схватываю ее, заворачиваю в носовой платок и так отправляюсь на вокзал.

И на этот раз мне пришлось все вынуть, но я ничего не мог найти, конечно; перевернул все вверх дном; чемодан представлял нечто похожее на состояние мира перед творением, во времена хаоса. Мне попадались щеточки и Жоржа и Гарриса по нескольку раз на глаза, но, как на зло, не попадалась моя; я принялся снова перебирать все вещи по одной, переворачивая каждую и, наконец, нахожу злополучную щеточку в одном из башмаков.

Заделываю чемодан снова.

Но тут Жорж спрашивает, положено ли мыло — тогда я уже отвечаю ему, что мне так нужно его мыло, как прошлогодней снег и в сердцах закрываю чемодан окончательно.

Увы! Я замечаю, что запихал туда свой кисет с табаком, следовательно, вынужден снова открыть этот заколдованный чемодан.

Наконец, в 10 ч. 5 м. вечера я кончаю с чемоданом; остаются корзинки.

гаррис. Нам предстоит через 12 часов ехать, неправда ли? Думаю, что мы с Жоржем лучше справимся с этой задачей.

Я соглашаюсь и сажусь; они принимаются с жаром за дело, очевидно, желая показать мне как следует браться; я молчу и жду.

Если когда-нибудь Жоржа повесят, то Гаррис останется самым плохим укладчиком в свете; я вот любуюсь теперь на груды тарелок, чашек, котелков, бутылок, кувшинов, пирожков, консервов и т. п. и предвижу, что заседание примет бурный оборот.

И действительно: они разбивают чашку, вероятно, чтобы сразу дать понятие о своих способностях и привлечь внимание. Затем Гаррис ставит банку с вареньем на другую с томатами и раздавливает эту последнюю. Жорж, желая спасти томаты от полной гибели, наступает и топчет масло.

Я, не говоря ни слова, иду на другой конец комнаты и сажусь на стол, откуда молча гляжу на их работу, чем, конечно, раздражаю их более всяких упреков, я это прекрасно знаю.

Они оба нервничают, злятся, наступают на вещи, откладывают нужные предметы в сторону, ищут их и не находят когда надо, кладут мелочи и легкие предметы на самое дно, а тяжести сверху; рассыпают соль, а уж масло!.. Я думаю, никому не удавалось наделать столько дела из фунта масла! Когда Жоржу удалось отделить его от туфли своей, он с помощью Гарриса старался уложить его в котелок, но там уже что-то раньше уложено, и масло не входит; с трудом они его оттуда выскребли и положили на стул.

Через несколько времени Гаррис садится отдыхать и прямо в масло, которое остается на его платье, а они его начинают тогда оба искать по всей комнате.

— Я готов присягнуть, что я его положил на стул, — говорить Жорж, устремив глаза на пустое сиденье.

— Да, я сам видел, как вы его туда положили всего минуту тому назад, — говорит Гаррис, и оба снова отправляются на поиски по всей комнате, обшаривая вез уголки.

— Вот удивительная история! — восклицает Жорж.

— Да, очень таинственная, — подтверждает Гаррис.

Вдруг Жорж проходит позади Гарриса и находит пропажу.

— Проклятье! Да оно тут и было все время!

— Где же? — повернувшись на каблуке, спрашивает Гаррис.

— Тише, не шевелитесь, — ворчит Жорж, вертясь с ним вместе.

Общими стараниями они собирают и упрятывают масло в чайник,

В продолжение всех этих приготовлений и возни, Дик, разумеется, принимал участие во всем; все его честолюбие состоит в том, чтобы соваться постоянно всем под ноги, заставляя этим ворчать на него и браниться. Если ему удается мешать решительно всем, втираться туда, где он совершенно не нужен и приводить этим людей в негодование, вызывая на свою голову целый град ругательств, а иногда и пинков, за весь свой труд, то он считает этот день не потерянным в своей жизни. Самая высшая цель, идеал его стремлений — это заставить кого-нибудь запнуться, а не то и упасть из-за него, за что его тогда ругают в продолжение по меньшей мере часа, без передышки; когда это ему удастся, то его маленькая особа становится решительно невыносима. Он счел своею обязанностью в этот вечер садиться на вещи, которые друзья мои укладывали, и когда руки их протягивались к какому-нибудь предмету — непременно им встречался на пути мокрый и холодный нос Дика. Лапы его запускались в варенье, ложечки доставили ему удовольствие и он погрыз их слегка, лимоны в его воображении обратились в крыс, за которыми он гонялся и хотел непременно вытащить и те, которые уже поместились на дне корзинки, так что Гаррису пришлось употребить в дело спиртовой таганчик, чтобы выдворить Дика из корзины, при чем он не преминул заметить по моему адресу, что я поощряю выходки Дика; как будто подобная собачонка нуждается в поощрении! Это уже прирожденная испорченность заставляет его вести себя таким образом.

Был без 10 м. час ночи, когда укладка была закончена. Гаррис сел на корзину, заявляя, что он надеется на целость и сохранность всего уложенного.

— А если что-либо и окажется сломанным, то значит сломалось и больше ничего, — заметил не без злорадства Жорж, — ну, а теперь я готовь и спать идти, — прибавил он. Мы были также не прочь.

Гаррис оставался эту ночь у нас. Поднявшись к себе, мы бросили жребий и вышло, что я должен поделиться кроватью с Гаррисом.

— Вы что предпочитаете — Снаружи [Гаррис иногда возвращается до такой степени утомленным, что, не имея сил лечь в постель, довольствуется тем, что спит поверх постели.] или внутри? — спрашивает он меня.

Я отвечаю:

— Обыкновенно предпочитаю внутри.

На это Гаррис замечает:

— Старая песня!

— В котором часу надо вас разбудить, молодые люди? — спрашивает Жорж.

— В семь часов, — отвечает Гаррис.

— Нет, в шесть, — возражаю я, — мне надо еще письма написать, — и мы начинаем спор, оканчивающейся тем, что примиряемся на половине седьмого.

— Разбудите нас в половине седьмого, — говорим мы Жоржу; он молчит, мы подходим к нему... он уже спит крепчайшим сном. Мы пододвигаем умывальный таз с водой так, что он непременно должен будет упасть в него, встав поутру, и идем ложиться в свою очередь.

ГЛАВА V

М-с Поппетс нас будит. — Лентяй Жорж. — Невообразимое лганье, называемое «Метеорологическими предсказаниями». — Наши пожитки. — Разнузданность лавочных мальчишек. — Вокруг нас собирается толпа. — Отправляемся среди всеобщего веселья и приезжаем в Ватерлоо. — Полнейшая невинность служащих на Ю. З. дороге по отношение к таким пустякам, как отправление поездов. — Мы в лодке.

Поутру нас разбудила хозяйка.

— Знаете ли вы, что уже почти 9 часов?

— Как... девять, — вскрикиваю я, вскакивая с постели.

— Да, девять, — говорит она в замочную скважину, — я уж думала, что вы позабыли, что пора вставать.

Я разбудил Гарриса, сообщив ему о времени.

гаррис. Но кажется ведь вам нужно было подняться в шесть часов?

— Да, таково было мое намерение; отчего вы меня не разбудили?

гаррис. Как же я мог это сделать, если сначала вы меня не разбудили? Теперь мы раньше полудня не попадем на лодку и я удивляюсь только, что вам за охота была подниматься.

— Положим, но для вас это счастье, так как если бы я вас не разбудил, вы в состоянии проспать тут целые две недели.

Мы продолжаем так ворчать еще несколько минут, когда вдруг раздается вызывающий храп Жоржа, напомнивший нам о его существовании.

Этот человек, который так заботился о том, чтобы узнать, в котором часу надо нас разбудить, лежал перед нами теперь, растянувшись на спине, с разинутым ртом и торчащими кверху коленями, храпя на всю комнату. Не знаю почему, но вид погруженного в глубокий сон человека, когда я уже встал, приводит меня в ярость. Возмутительно видеть, как эти драгоценные часы человеческой жизни, часы, незаменимые и невозвратные, пропадают совершенно задаром в этом одуряющем, звероподобном способе отдыха! Жорж между тем так непочтительно и легкомысленно относился к драгоценнейшему дару, называемому «временем», не считая минут, за которые, со временем, ему придется дать отчет, тогда как он мог бы уже подкрепиться яйцами и холодной ветчиной, подразнить собаку, вообще извлечь больше пользы из времени, чем валяться в постели, совершенно забывая о своей душе.

Все эти ужасные мысли приходят нам в голову, и мы оба с Гаррисом решаемся спасти Жоржа от этой опасности, что бы нам это ни стоило. При этом благородном решении спор наш моментально прекращается, и мы бросаемся к спящему и срываем с него одеяло; Гаррис слегка «ласкает» его туфлей, а я ору ему прямо в ухо. Он просыпается, садится: «Что случилось?»

— Вставайте скорей! Ну вас совсем, — рычит Гаррис, — ведь без четверти десять!

жорж. Что? Который час?! Черт возьми, что еще! — вскрикивает он вскочив — и прямо в таз, — Кого угораздило поставить тут воду!..

— Надо ведь быть сумасшедшим, чтобы не видеть и ступить туда, — говорим мы.

Мы принимаемся все за свой туалет и тут вспоминаем, что зубные, головные щетки и гребень — все уложено (о! эта зубная щеточка меня вгонит в чахотку, наверно, вы увидите); мы должны спуститься и найти все это в мешке.

Когда все найдено и мы идем наверх заканчивать одеванье, Жорж требует достать ему его бритвенный прибор, на что мы, конечно, отвечаем отказом, не имея ни малейшей охоты снова разбирать и укладывать саквояж ни для него, ни для кого другого.

жорж. Да не будьте же идиотами! Ведь не могу же я идти в таком виде по городу.

— Несомненно, что такая небритая физиономия в некотором роде оскорбляет достоинство города, но что нам-то за дело до людских предрассудков и приличий. Пусть уж город проглотит подобное пренебрежение к его благородным традициям, — говорить Гаррис.

Наконец идем вниз завтракать. Дик уже пригласил двух ближайших своих друзей посмотреть на наш отъезд, а в ожидании они не теряли времени и занимались рыцарскими упражнениями. Успокоив их при помощи зонтика, мы садимся за холодное жаркое и горячие котлеты.

— Самое главное — это хорошо закусить с утра, — изрекает Гаррис и, говоря это, начинает сразу парой котлет, — пока они горячие, — говорить он, — а мясо может и подождать.

Жорж читает нам из газеты список несчастий на море и затем переходит к предсказаниям о погоде:

— Ожидается дождь, холод, барометр колеблется между «дождь» и «хорошая погода». (Чем это хуже, чем в другой день?) Возможны местные грозы. Ветер восточный, сильнее местами (Лондон, Ла-Манш), падение барометра.

Из всех глупостей и бессмыслиц, постоянно нас окружающих и докучающих всем, я считаю эту комедию с бюллетенями ожидаемой погоды чуть ли не самой раздражающей и досадной. В этих предсказаниях говорится о том что было вчера и третьего дня, и всегда диаметрально противоположное тому, что должно случиться сегодня.

Я теперь еще помню, как из-за этих предсказаний у меня пропали последние дни моих летних вакаций, когда я был еще школьником. В местной газетке того округа, где я тогда гостил, читаем в понедельник: «сегодня ожидаются заливные дожди и грозы»; ну, мы отменяем, конечно, предполагавшуюся загородную, далекую прогулку и остаемся весь день дома, в ожидании ливня. Мимо наших окон непрерывно движутся группы гуляющих пешком, верхом, в различных экипажах; все смеющиеся, довольные, весело болтающие; солнце сияет, и на небе ни облачка.

— Вот-то хороши они будут возвращаться! Вымокнут все, как не надо лучше! — говорим мы, и эта мысль утешает нас; спокойно отходим мы от окна, разводим огонь в камине и принимаемся разбирать свои коллекции собранных за лето растений и раковин.

К полудню солнце заливает всю комнату, становится жарко и мы невольно задумываемся. Когда же этот проливной дождь и гроза соберутся?.. Вероятно, после обеда, — говорим мы между собой; как весело будет тогда смотреть из окна на застигнутую грозой и вымокшую публику, которая будет спешно идти обратно мимо нас!

Около часу, хозяин дома входит к нам с вопросом: «Разве вы не пойдете гулять по этой чудесной погоде?»

— О, нет! нет! мы не выйдем; мы не имеем ни малейшего желания промокнуть до костей, — отвечаем мы, лукаво улыбаясь.

Но прошло и все «после обеда», а нигде никакого признака дождя, и как мы ни ждали той счастливой минуты, когда начнется бегство всех этих беззаботно гуляющих людей, внезапно застигнутых ливнем, по лужам, при грохоте громовых раскатов и освещении молний, — минута эта не наступала, и: чудесный день сменился не менее дивной ночью.

На следующий день читаем в газетке: «Ясно, ясно, сильная жара». Одеваемся совершенно по летнему и отправляемся из дому.

Через полчаса начинает лить сильнейший, прямой, холодный дождь; поднимается пронзительный, резкий ветер. Ни тот, ни другой не унимаются, дождь зарядил на весь день, а ветер все крепчал, и мы вернулись домой с насморком, продрогшие и простуженные, так что пришлось лечь в постель.

Вообще погода — это что-то превышающее мое понимание; мне представляется барометр совершенно лишней вещью, — таким же обманчивым, как и метеорологические предсказания газет.

В Оксфорде, в том отеле, где я останавливался обыкновенно, был барометр. Последний раз, что я там был, весною, он показывал в день моего приезда продолжительную хорошую погоду, а между тем с раннего утра дождь лил, как из ведра, — понять было мудрено.

Я качнул барометр, стрелка завертелась и стала на — «очень сухо». Коридорный — Old-Boots, [Old-Boots — старые сапоги — прозвище, под которым известны мальчики, в зеленых передниках, носящие сапоги, платье, выносящие багаж и т. п. во всех заграничных отелях.] проходившей мимо, заметил: «Я думаю, сударь, что барометр указывает погоду на завтра».

— А я так думаю, что он вспомнил погоду, бывшую неделю тому назад, — ответил я.

На следующий день я снова подошел постучать по стеклу барометра, который поднялся еще выше вчерашнего, а дождь не переставал и был еще чаще и гуще, чем накануне. В среду я подошел еще, чтобы убедиться, насколько барометр расходится с истиной, и стрелка упорно двигалась между «ясно», «очень сухо», «жара», «сушь», и если бы конструкция механизма не сдерживала эту мудреную стрелку, то она наверно, все поднимаясь, показала бы мне на тот день «засуха, бездождие, продолжительная жара, солнечные удары, самум и т. д. и т. д. К счастью, устройство внутреннего механизма не позволяло ей увлекаться, и она удовольствовалась, остановившись на «сухо», тогда как дождь лил ливмя, и низкие части города уже скрылись под водой, так как река даже вышла из берегов, благодаря ливню. Коридорный продолжал меня уверять, что на этих днях начнется полоса ясной и прекрасной погоды, и повторял надпись, начертанную на барометре:

«То, что предсказывается в течение долгого времени — то прочно, а что объявляется мимоходом, быстро, — то быстро и проходит».

В то лето ясная погода не настала вовсе, почему я думаю, что барометр, вероятно, предчувствовал погоду, которую надо ожидать на будущую весну. Да и кому охота знать наперед погоду? Уж и того довольно, что испытываешь все ее прелести, когда она наступит, а то еще вперед ожидай наступления всех напастей! То ли дело спросить какого-нибудь добродушного старичка, который с видом знатока оглядывает горизонт и покрытое тучами небо, когда нам ужасно хочется, чтобы была хорошая погода, и отвечает: «Я думаю, сударь, что все это разойдется и погода будет хорошая!» И мы отправляемся гулять, очень довольные предсказанием старичка, который «конечно, хорошо знает», почему он так говорит. И чувство расположения и благодарности к нему не ослабляется даже тем, что небо целый день покрыто сплошными тучами, и дождь пи на минуту не перестает.

— Что ж, он ведь от души желал нам хорошей погоды, — утешаемся мы. Но как не по нраву нам те осторожные, степенные люди, которые предсказывают нам дурную погоду! Какие горькие и даже с оттенком мстительности чувства возбуждают они в нас.

— Ведь разгуляется, неправда ли? — кричим мы, проходя мимо.

— Ой ли, боюсь, что это на целый день, — говорит предостерегающий нас человек, сомнительно покачивая головой.

— Вот старый дурень, накаркает еще! — ворчим мы, спеша прочь. И если его предсказание сбывается, то мы возвращаемся еще более раздраженные против него, подозревая даже, что порча погоды произошла не без его участия.

В это утро, когда мы собирались отправиться в наше плавание, солнце так ярко светило, что нас ни мало не смутили прочитанные Жоржем угрожающие известия о падении барометра и приближающемся минимуме со всеми ужасными последствиями. Видя, что ему не удается нас напугать и он только даром теряет время, Жорж взял приготовленную мною для себя сигаретку и вышел

Мы покончили с остатками завтрака, собрали все наши узлы и пакеты и вынесли все на подъезд, поджидая не проедет ли извозчик.

Какая груда получились у нас из этих сваленных теперь в одно место вещей! Чемодан, небольшой саквояж, две корзинки с провизией, огромный тюк с одеялами, четыре или пять плащей и накидок, несколько зонтиков; дыня в отдельном мешке (так как никуда не помещалась по своей шарообразности), два фунта винограду, тоже в отдельном мешке, японский бумажный зонтик и наконец сковорода, которая по своей длине и нескладной форме тоже никуда не умещалась и была отдельно завернута в серую бумагу. Одним словом — масса вещей; нам с Гаррисом стало даже немного стыдно, хотя, в сущности, не было никакой к этому причины.

Как на зло — ни одной пролетки! Обыкновенно чуть не по три каждую минуту проезжают мимо, когда они не нужны, и только мешают, загораживая дорогу, — а назойливые уличные мальчишки так и сновали около нас. Первым явился мальчишка от Биггса.

Биггс — наш поставщик фруктов, главный талант которого заключается в умении подбирать себе мальчиков для лавки, самых грубых и нахальных, каких только можно найти.

Как только появляется какой-либо необычайный негодяй, сорванец-мальчишка, на нашей улице, то с уверенностью можно сказать, что он принадлежит лавке Биггса.

Предание гласит, что во времена знаменитого убийства в улице Great Coram наша улица решила, что мальчишка, служивший тогда в магазине Биггса, непременно имеет прикосновение к этому делу. И на следующий после убийства день, когда он пошел в том дом за заказами, он бы попал в очень скверную историю, если бы не мог представить точных доказательств своего alibi (отсутствия). Ему учинил строгий допрос № 19-й, помощник № 21-го [№№ 19 и 21 — полицейские. № 21-й должен бы был быть на своем посту, вместо того, чтобы случайно оказаться возле двери несчастной жертвы убийства.], который случайно был возле своего сослуживца. Я не знал лично почтенного служащего в магазине Биггса, на которого падало подозрение, но после тех экземпляров, какие я видел в этой лавке, я бы не придал особого значения этому «alibi».

Итак, мальчишка от Биггса первый появился около нас, он куда-то торопился; но, увидя Гарриса, потом меня, Дика и проч., он остановился и вылупил глаза. Завидя его, мы нахмурились, — это уже бесспорно могло оскорбить чувствительное самолюбие, но биггсовы мальчишки явно неспособны были на такие тонкости.

Мальчик остановился, облокотился на решетку и, отыскав какую-то соломинку, принялся ее сосать и разглядывать нас самым бесцеремонным образом, желая дождаться конца зрелища.

Через несколько времени приказчик из бакалейной лавки показался на противоположной стороне улицы. Мальчик его окликнул,

— Эй, посмотрите-ка, — из 42-го нижние жильцы переезжают!

— Приказчик перешел через улицу и остановился по другую сторону крыльца. На ту пору молодой человек «от сапожника» присоединился к прежним, а в то же время и «главный надсмотрщик за пустыми бутылками» из соседнего трактира — «Синие столбы» приостановился на краю тротуара.

— Однако, с голоду, наверно, не умрут! — заметил сапожный подмастерье.

— А тебе, небось, не понадобилась бы провизия, если б, как они, собирался переплыть Атлантический океан в маленькой лодочке! — вставил трактирщик.

— Они вовсе не через Атлантический собираются, — возразил шалопай от Биггса, — а на поиски Стэнли!

Между тем собрался понемногу порядочный кружок, обсуждавший на все лады наше предполагавшееся перемещение. Часть зрителей уверяла, что это свадьба, указывая на Гарриса, как на жениха; другие же, постарше и более положительные, утверждали, что готовится похоронная процессия, где я должен был явиться братом покойника.

Наконец-то появился извозчик; мы втиснули в экипаж все наши узлы, свои собственные особы, изгнав лишь обоих друзей Дика, очевидно, поклявшихся его не покидать, и двинулись, сопровождаемые аплодисментами толпы и морковью, брошенной нам в след «на счастье», маленьким сорванцом от Биггса.

В 11 часов мы приехали к станции Ватерлоо. Спрашиваем, с какой платформы отходит поезд в 11 ч. 5 м.; разумеется, никто не знает. На этом вокзале никогда никто не знает, откуда отойдет следующий поезд, ни куда он идет, вообще ничего относительно поездов.

Носильщик наш уверял, что поезд отойдет от платформы № 2-й, другой же оспаривал его, утверждая, что от 1-й. Что же касается начальника станции, то он был твердо убежден, что поезд отойдет с городской окружной лиши. Для очистки совести мы являемся к начальнику путей сообщения, который нам отвечает: «Я только что встретил человека, сказавшего мне, что видел ваш поезд на № 3-м». Мы идем по указанию, но тамошние власти объявляют, что это или экспресс на Соутгамптон, или же поезд, оставленный, чтобы следовать по виндзорской ветке. Во всяком случае, нам было ясно только одно, что поезд в Кингстон не имел ничего общего с данными нам сведениями, хотя, решительно неизвестно почему, все были в этом уверены.

Наконец носильщик сообразил, что искомый нами поезд, вероятно, находится в I этаже и он, кажется, его знает. Поднимаемся на I-й этаж и видим машиниста, у которого и спрашиваем:

— Вы идете в Кингстон?

машинист. Не могу утверждать этого, хотя есть много за это шансов; если я не 11 ч. 5 м. на Кингстон, то я 9 ч. 32 м. на Виргиния-воды, или же десятичасовой экспресс на о-в Вайт и прочие станции. Вы узнаете все с точностью, когда приедете на место.

Мы даем ему полкроны, говоря: «В таком случае будьте «11 ч. 5 м. на Кингстон». На этой линии никто не узнает, что вы такое и куда идете. Дорогу вы знаете, скользите себе полегоньку и везите нас в Кингстон».

— Что ж, хорошо, господа; согласен! — заявляет этот прекрасный человек. — Я не стану утверждать, но мне сдается, что должен быть поезд, приготовленный для Кингстона: пусть я буду этим поездом; пожалуйте деньги.

И вот мы двинулись по Лондонской Юго-Западной железной дороге.

Позже мы узнали, что поезд, который нас доставил, в действительности был — почта, предназначавшаяся для Экстера, которая пропала, и ее долго искали на станции Ватерлоо и так никогда не узнали, куда она делась.

Лодка наша ожидала нас в Кингстоне, на реке ниже моста. Разложив в ней наши пожитки, мы разместились.

— Готовы ли вы? — спросил матрос.

— Да, вполне, — отвечаем мы,

Гаррис на веслах, я у руля; Дик впереди, с самым недовольным видом.

Пускаемся по водам, где отныне на две недели будет наше пребывание.

ГЛАВА VI

Кингстон. — Поучительные заметки из истории древней Англии. — Интересные замечания по поводу резьбы по дубу и о жизни вообще. — Печальный случай с молодым Стивингсом. — Грезы о днях давно минувших. — Я забываю, что сижу на руле. — Последствия этой забывчивости. — Лабиринт Гамптон-Курта. — Гаррис в роли путеводителя.

Утро нашего отъезда было роскошное, как бывает только в конце весны (или в начале лета — как вам будет угодно), когда трава принимает уже более яркий зеленый цвет.

Улицы Кингстона, из которых многие спускаются прямо к реке, казались необыкновенно живописными при этом блестящем солнечном освещении. Да и весь окружающий пейзаж был очень красив: зеркальная поверхность реки, отражающая берега и покрытая множеством лодок, дорога по одному берегу, прилегающая к лесу, на противоположном берегу — нарядные дачи; вдали серые очертания старинного замка Тюдоров, а в нашей лодке яркий костюм сидевшего на веслах Гарриса — красный с желтым, — все это сливалось в одну эффектную, залитую солнцем картину, веселую и спокойную, полную жизни и все же такую мирную, что, несмотря на утренние часы, она меня располагала к сладкой мечтательности.

Мысли мои унесли меня в старину, в Кингстон, бывший тогда местом коронования саксонских королей. Великий Цезарь переходил здесь реку, и легионы его располагались лагерем вон на тех высотах. Цезарь, как и Елизавета, много лет спустя, оба, кажется, повсюду оставляли следы своего шествия, с тою разницею, что Цезарь держал себя величественнее и не выбирал деревенских шинков для своей главной квартиры, между тем как английская королева-девственница питала особенную слабость к загородным кабачкам. На десять миль от Лондона, в окружности, вы не найдете ни одной харчевни, где бы она не побывала.

По этому поводу мне приходит на ум, — что если Гаррис, напр., сделается важным барином со временем, ну, будет первым министром, положим, и, наконец, умрет — сделают ли на память об его посещениях металлические доски над теми трактирами и ресторанами, в которые он заходил, в роде следующих:

«Здесь Гаррис выпил рюмку горькой».

«Летом 88 г. Гаррис здесь пил холодный грог».

«В декабре 1886 г. Гарриса вытолкали за двери отсюда» и т. п.? Но нет, нет, слишком много пришлось бы заготовлять дощечек!, лучше уж отметить те места, в которых он никогда не был, наприм. «Единственный ресторан в южной части Лондона, где Гаррис никогда ничего не выпил».

Люди устремятся туда толпами, чтобы увидеть; почему именно обойден этот трактирчик.

Воображаю, как несчастный король Эдвин должен был бояться Кингстона! Он ведь был немного помешан, этот бедный король! Даже парадный обед во время его коронации слишком сильно повлиял на беднягу; быть может голова дикого вепря, начиненная маринованными сливами, пришлась ему не по нутру! Мне, напр., она вовсе не понравилась бы, это я знаю наверно; а он еще может быть пил достаточно меду и хересу, — как знать! Но он ускользнул с шумного пира, чтобы провести часок-другой, в тиши, при луне, со своей бесценной Эльгой. И вот они стоят оба у окна, спокойные, довольные, и молча любуются ясной луной, льющей на них свой мягкий, призрачный свет, в то время как из отдаленной столовой доносятся голоса и взрывы смеха пирующих гостей.

И вдруг, в эту тихую, освещенную лишь луной комнату, грубо врываются Окло и Донстан и, изрыгая страшные ругательства по адресу кроткой королевы, отрывают Эдвина и влекут его обратно в толпу буйных, возбужденных вином обедающих.

Уже гораздо поздние саксонские короли, равно как и их пиры, были погребены под звуки воинственных маршей, [Битва при Гастингсе (Hastings).] и слава Кингстона померкла надолго.

Она засияла снова, когда Хамптон-Курт сделался дворцом Тюдоров и Стюартов; тогда появились королевские лодочки на реке, стали показываться красивые молодые люди в расшитых костюмах на пристанях, кричавшие время от времени: «эй Паром! эй, вы, лодку»!

Многие старинные дома Кингстона говорят очень ясно, еще и теперь, о том, что это был город, населенный высшей аристократией, придворными, что это была королевская резиденция. В аллее, ведущей к решетке дворца, целыми днями раздавался звон шпор и оружия, топот горячившихся коней, шелест шелка и бархата, и мелькали хорошенькие головки. И теперь вид этих старинных больших домов с стрельчатыми окнами, высокими пирамидальными крышами, тяжелыми трубами — переносит в эпоху шитых золотом кафтанов, шелковых чулок, кружевных воротников и манжет. Постройки эти относятся к тому времени, когда люди «умели строить», и грубые красные кирпичи той эпохи с годами становятся все крепче, а чудесные дубовые ступени их лестниц не скрипят и не стонут под ногами.

В одном из таких старинных домов, принадлежавших какому-нибудь вельможе, теперь помещается весьма обыкновенный магазин; мой приятель, обыватель Кингстона, зашел как-то туда, чтобы купить шляпу (и, представьте себе, что, забывшись, он полез в карман и заплатил за нее сполна). Хозяин магазина, хорошо знавший моего приятеля, так был поражен в первую минуту, что растерялся, но тотчас пожелал поощрить в нем эту хорошую привычку и сказал:

— Не доставит ли вам удовольствие посмотреть на превосходную резьбу из дуба? Могу показать, если желаете.

— Очень рад, — ответил тот.

Хозяин, проведя его через магазин, поднялся по лестнице.

Перила оказались художественной работы, а стены такой богатой отделки, что не испортили бы и дворца. С лестницы они перешли в залу — большую и светлую комнату, обитую ярко-голубыми обоями, даже немного режущими взор; ничего замечательного, по-видимому, тут не было и мой приятель спрашивал себя, для чего его сюда повели. Хозяин постучал по стене, и она издала деревянный звук.

— Это все дуб, вся комната снизу и до потолка — разная, дубовая, узор похож на тот, что на лестнице.

— Но, милый человек, ведь не хотите же вы меня уверить, что вы покрыли артистическую резьбу этой крашеной бумажкой?! — в изумлении воскликнул мой товарищ.

— Ну, да, именно; и это даже было вовсе не дешево, потому что пришлось еще сначала все стены покрыть дранками, а потом уже обоями, но зато комната теперь веселая, а раньше имела весьма мрачный вид.

Осуждать этого человека я не могу. С его точки зрения, то есть с точки зрения вообще обыкновенных жильцов — желательно сделать себе жизнь наиболее веселой, а потому мой хозяин магазина прав. Но эта точка зрения не годится для любителя древностей и редкостей. Резьба по дереву, как украшение, очень приятная для глаза вещь, но жить окруженным повсюду резьбой — стены, потолки, лестница — все дубовая резьба, — это, я признаюсь, крайне вредно для психики, особенно для людей, не болеющих этой страстью к старине, как мой торговец шляпами. И так ведь все идет на свете: каждому достается в избытке то, что ему совершенно не нужно, а у соседа задаром пропадает то, что составило бы наше счастье. У бедняков, едва перебивающихся изо дня в день, чуть не дюжина здоровенных ребятишек, а у богачей, смотришь, нет ни одного наследника, которому бы перешли их богатства.

Впрочем, не следует останавливаться на подобных размышлениях, а то можно впасть в меланхолию.

Между моими товарищами в школе был один, прозванный нами «Сандфорд и Мертон», но настоящая фамилия его была Стайвингс. Престранный был мальчик — не только хорошо учился, но я думаю, что он даже любил заниматься и работать! Мальчику приходилось выдерживать страшнейшие нападки за его привычку читать постоянно, даже и в кровати, то греческих авторов, то неправильные французские глаголы. У него были какие-то не от мира сего понятия о том, что он должен сделаться предметом гордости своих родителей и учителей, получать награды и сделаться умным и способным к дальнейшей работе. Одним словом, у него копошились в голове самые странные мысли, доказывавшие лишь слабость его ума. Более странного создания я не встречал, хотя в то же время он был самым безобидным существом, словно новорожденный младенец. Аккуратно два раза в неделю он заболевал и не мог явиться в класс. Не было ни одной эпидемии, хотя бы за сто верст от нас, чтобы этот оригинальный мальчик не заболел ею, и серьезно. Летом он ухитрялся болеть бронхитом, а на Рождестве сенной лихорадкой; после самой сильной засухи у него объявлялся жестокий ревматизм, а если случится выйти во время тумана, то он возвращается заполучив солнечный удар. Одну зиму он мучился зубами — доктор даль ему прием веселящего газа и вырвал все зубы, заменив их искусственными челюстями; после этой операции у него пошли невралгия и боль уха. Насморк у него не проходил, за исключением только девяти недель, которые он проболел скарлатиной. Во время взрыва холеры в 1871 году нашу местность и все по соседству почему-то пощадила эпидемия; единственный случай, бывший в приходе — это наш Стайвингс.

Во время своих заболеваний он должен был, понятно, лежать, питаясь курицей и виноградом, и отчаянно плакал, так как его лишали книг и учебники клали подальше от него.

А мы-то все, с радостью пожертвовали бы десятью месяцами ученья за один день болезни; мы, вовсе не желавшие делать родителей участниками наших успехов и хорошего поведения, мы не могли нажить себе самой пустячной болезни! Становились, бывало, на сквозняк и только делались бодрее и здоровее; глотали самые неблагородные смеси — и лишь толстели и чувствовали лучший аппетит; весь учебный год вплоть до каникул — ничто не помогало нам заболеть. Но стоило только явиться на каникулы домой, как являлся насморк, коклюш и всевозможные недуги до времени возвращения в школу, когда, вопреки всем нашим стараниям, здоровье восстановлялось вполне. Но такова жизнь человеческая, и мы не более, как сучья, которые обрезают и бросают в печь.

Вернемся, однако, к древностям. Надо все же сознаться, что наши предки имели довольно правильное представление о красоте и об искусстве. Посмотрите-ка на собрания художественных вещей близких современному обществу: ведь это собрание самых обыкновенных и заурядных предметов последних 2-х — 3-х столетий. И я задаю себе вопрос: внутренняя ли красота этих тарелок, кубков, ваз и т. п., или ореол прошедших над ними веков придает им такую высокую цену в наших глазах? Ведь старинные синие тарелки, которые мы вешаем, как украшение, на стены, розовые пастушки и желтенькие пастушки — при виде которых наши друзья считают долгом восхищаться, — все это было самыми будничными вещами в старинных хозяйствах, служившими для постоянного, ежедневного употребления.

А будет ли так с нашими вещами? Будут ли наши теперешние фигурки, вазочки, чашки, которые теперь с таким легким сердцем нередко бьют разные Иваны и Марьи, — выставлены в антикварных магазинах и будут ли там выкупаться богачами для украшения их каминов и стен в 2000 году, например?.. Вот собачка китайского фарфора, украшающая спальню в моем «garni», не возбуждает во мне ни малейшего восхищения своей белизной, синими глазами, тяжелым положением головы и глупейшим выражением. Если сказать правду, то она даже раздражает меня с художественной точки зрения. Приятели мои смеются, а хозяйка меблированных комнат извиняется за ее присутствие, говоря, что это подарок ее тетки. Но весьма вероятно, что лет через двести эту собачку выкопают откуда-нибудь, и уже бесхвостую, с побитыми лапками — продадут за древнекитайскую вещицу; поставят ее в шифоньерку за стекло и гости будут ходить вокруг, восхищаясь блестящей ее поверхностью и строя предположения относительно вида утерянного хвоста.

Мы не восторгаемся этой собачкой потому, что слишком привыкли к ней, как к солнцу и звездам, красота которых не действует на нас потому, что это слишком обыкновенные явления; но в 2288 году все будут восхищаться этим произведением, и секрет производства подобных вещиц будет считаться потерянным, а за наши необычайные артистические способности нас будут считать гениями художества. Говоря о нас, будут нас называть не иначе как — «эти великие художники древности, прославившиеся в XIX веке такими изящными произведениями, как эта собачка из китайского фарфора».

Какая-нибудь вышивка ученицы старших классов будет известна под названием «вышивка эпохи королевы Виктории», — и будет неоценимой редкостью.

Пивные глиняные кружки теперь повсюду в ходу — со временем они будут предметами роскоши, даже если будут найдены в виде черепков. Японцы туристы на вес золота будут скупать все оставшееся от теперешних времен и повезут в Иеддо разные древние английские редкости... но тут...

Внезапно Гаррис бросает весла, приподнимается, падает на спину и поднимает кверху свои длинные ноги. Дик рычит, делает крайне рискованный прыжок, и корзина, стоявшая поверх всего, летит кувырком, выбрасывая все свое содержимое.

Я удивлен, но не сержусь, а спокойно и веселым тоном спрашиваю: «Ну, что же это все означает, что такое случалось?»

— Что случилось! И вы еще спрашиваете?!

Не могу повторить всего сказанного Гаррисом.

Я был виноват, сознаюсь, но ничто не может извинить резкость его выражений, грубость оборотов, тем более у человека благовоспитанного, каким я знал Гарриса.

Я просто думал совершенно о другом и позабыл, что правлю рулем, это понятно каждому; в результате: весьма близкое знакомство с берегом. В первую минуту даже трудно было отличить лодку и ее содержимое от высокого берега Темзы, но через несколько секунд вопрос решился, и каждый из нас очутился на своем месте.

Гаррис, однако, нашел, что с него достаточно и предложил мне его заменить. Так как мы были более чем вблизи берега, то я взял веревку и потянул лодку бечевой до Хамптон-Курта. Там есть одна старая стена, которая мне чрезвычайно нравится: она идет вдоль реки, и я всегда с удовольствием прохожу мимо нее. Можно бы было поместить ее в картину, эту старую стену, покрытую мхом, ползучими лишаями, свежей лозой, скромно перелезшей через ее вершину, чтобы взглянуть на суетливое движение реки, и темным плющом, широко разросшимся по всей ее поверхности. Отчего не могу я рисовать! Я бы сделал прекрасную картину, с этой старой стеной на первом плане.

Мне часто думается, что тут хорошо бы жить: кажется, такой мир, спокойствие и тишина разлиты в этой местности: как тут должно быть приятно гулять ранним утром, пока еще нет никого!

Хотя не знаю, остался ли бы я доволен, если бы привел в исполнение эту фантазию. Замок Хамптон, наверно, ужасен вечерами! в нем есть нечто гробовое, мертвенное! Представьте себя в одной из его зал: лампа бросает таинственный свет и неосвещенные углы принимают причудливые формы. Эхо доносит откуда-то звуки отдаленных шагов по каменным плитам холодных коридоров! Они то приближаются, то удаляются, и снова все затихает и мертвая тишина воцаряется повсюду, нарушаемая биением вашего собственного сердца.

Нет, это не заманчиво!

Мы все, как мужчины, так и женщины, старые и малые, — дети солнца, любим свет, жизнь, движение, поэтому нас и тянет в города, в места более населенные, и деревня пустеет год от году. Пока солнце светит, пока жизнь кипит и все в движении — мы любуемся и густым кустарником, и освещенными холмами и частым лесом; но наступает ночь, мать-земля забывается сном, а мы еще бодрствуем, и как нам становится жутко! Как дети в темной комнате, чувствуем мы себя одиноко, готовы кричать и жаловаться, и требовать освещенных улиц, звука человеческих голосов, и жаждем жизни! Слишком подавляюще действует окружающее безмолвие, нарушаемое только шумом ветра пробегающего по верхушкам деревьев, да какими-то таинственными звуками — словно невидимые духи бродят повсюду, разнося тоску и печаль. Нет, заберемся лучше в города, и пусть по ночам льются целые потоки электрического и газового света, а мы будем петь и веселиться, и не будем унывать!

гаррис. Бывали вы когда-нибудь в лабиринте этого замка? Я был однажды и, чтобы служить хорошим проводником своей компании, изучил по карте все прекрасно; это сущий пустяк, гроша ломаного не стоящий.

Послушать Гарриса, то можно подумать в самом деле, что карта это какая-то глупая комедия, вовсе действительности не отвечающая.

Он сказал своему провинциальному родственнику, которого сопровождал: «Мы войдем в самый центр, чтобы вы имели возможность, вернувшись домой, хоть похвастаться, что были в лабиринте, но, в сущности, это такая глупость, что смешно даже и называть-то это лабиринтом! С первого же поворота надо все время держаться правой стороны; мы покончим наш обход в десять минут и пойдем завтракать.

Скоро после того, как они вошли, они встретили целую компанию, заявившую им... что уже около часу они тут, и находить, что этого за глаза довольно — хотелось бы уже выйти. Гаррис предложил свои услуги, сказав, что он только и делает, что вводит и выводит посетителей. Гуляющие очень обрадовались и тотчас решили воспользоваться его любезностью. По дороге им все встречались разные гуляющие, не умевшие никак выбраться и потому вскоре за Гаррисом собрались все гулявшие в лабиринте; из коих многие уже отчаивались даже вернуться когда-либо домой. Гаррис, следуя избранной им системе, все держался правой стороны, но даже и его родственнику, наконец, дорога показалась длинна.

— Однако, этот лабиринт кажется очень большой, — сказал он.

гаррис. О, один из величайших в Европе!

— Наверное мы уже прошли около двух миль, — заметил его кузен.

Уже и сам Гаррис начинал немного удивляться продолжительности путешествия, но не подавал виду, как вдруг на дорожке увидал кусочек какого-то пирожка, который они видели несколько минут тому назад.

— Да ведь мы тут только что проходили, — заметил кто-то.

— Нет, не может быть, — возразил Гаррис.

— Извините, очень может быть, — сказала одна женщина с ребенком на руках, — этот кусочек я минут пять тому назад вырвала из рук моего ребенка и бросила на дорожку. Лучше бы я вас не встречала никогда. Вы ничего более, как обманщик.

Это резкое обвинение рассердило Гарриса, он вытащил свою карту и стал развивать свою теорию.

— Все это было бы прекрасно, — сказал кто-то из толпы, — если бы вы могли найти на вашей карте место, где мы теперь находимся.

Но Гаррис этого сделать не мог и предложил лучший, по его мнению, способ — вернуться ко входу в лабиринт и тогда начать обход оттуда снова. Первая часть принята была единодушно всеми, но вторая половина предложения восторгов не вызвала.

Повернув в противоположную сторону, все последовали за Гаррисом.

Минут десять прошло и путники оказались в самом центре лабиринта. Гаррис попробовал было заявить, что это именно и было его целью, но в виду угрожающего настроения спутников предпочел сознаться в ошибке. Так как, по крайней мере, теперь было известно, где находились, то снова посоветовавшись с картой, в третий раз начали обход. Но, три минуты спустя, опять приходили к центру, в каком бы направлении оттуда ни начинали движение — в результате получалось все то же возвращение в центр через несколько минут, так что многие уже предпочитали оставаться стоять на месте, зная, что остальные вернутся к ним непременно. Наконец все начали волноваться и звать сторожа; тот услыхал и, взобравшись на лестницу, начал выкрикивать им издали указания, но все так были и утомлены и взволнованы, что ничего не могли понять; тогда сторож крикнул, чтобы они не двигались никуда и он к ним придет, чтобы вывести.

Но по воле судьбы сторож, дежуривший на ту пору, был из недавно поступивших и нетвердо еще знал дорогу, а потому, желая найти заблудившихся, кружил сам по всем направлениям, пока не сбился сам с настоящего пути.

Он принялся бежать, кидался из стороны в сторону, стараясь попасть к ожидавшим его гуляющим, которые поминутно то появлялись совсем близко, то совсем исчезали.

— Да где же вы наконец, черт вас возьми совсем! — в отчаянии восклицал сторож.

Пришлось дождаться старшего, более опытного сторожа, который, вернувшись после обеда, вывел всех.

По мнению Гарриса, этот лабиринт быль совершенство в своем роде, и мы решили употребить все старания, чтобы уговорить Жоржа побывать там.

ГЛАВА VII

Темза в праздник. — Необходимый на воде костюм. — Удобный случай для мужчин. — Недостаток вкуса у Гарриса. — Сюртучок Жоржа. — Могила м-с Томас. — Человек, который не любит гробниц, могил, гробов, черепов и т. д. — Гаррис свирепеет. — Его мнение о Жорже, о берегах и о лимонаде. — Он выкидывает фокусы.

Эти свои странствования по лабиринту Гаррис мне рассказывал, пока мы пробирались через шлюзы Моулсей, которые так велики, что заняли очень много времени, тем более, что наша лодка была единственная на этот раз, проходившая через шлюзы.

Сколько раз, проходя берегом, я останавливался тут, чтобы полюбоваться сверху на вереницы лодок, проходящих и ожидающих очереди, чтобы пройти через шлюзы. Особенно в воскресные дни сверху почти не видно воды, а пестрое море цветных костюмов, ярких зонтиков и лент, развевающихся по ветру, точно это огромный ящик, в который насыпана масса цветов решительно всех оттенков, и вся эта пестрая масса движется, переливается, как будто какая-то нескончаемая радуга.

Трудно себе представите даже, что тут же, бок о бок с древним и мрачным Лондоном, можно встретить такое веселое и красивое зрелище, как это движение лодок с пассажирами всех возрастов, полов и состояний, по реке, залитой солнцем, и гуляние по берегу хозяев лодок со всеми домочадцами, вплоть до собак включительно.

Разумеется, это прекрасный случай показать свои наряды; даже и мы, мужчины, можем при этом дать доказательства нашего вкуса и, смею думать, не без успеха. Что меня касается, то я всегда любил красное в своем костюме. Да, красное с черным; я должен вам сказать, что волосы у меня золотисто-каштановые — прекрасного цвета, говорили мне, — к которому красное очень идет. Легкий, бледно-голубой галстук, обувь желтой кожи и вместо пояса — красный фуляровый шарф, вот мой костюм.

Гаррис же предпочитает оранжевые и желтые цвета, и совершенно напрасно; при его цвете лица и волос ему это вовсе не подходит; он слишком черен для желтого. Я ему не раз советовал изменить желтизну в пользу более нежных теней: ну, голубое с белым или с кремом, но что ж вы поделаете, когда люди, наименее имеющие вкуса, бывают обыкновенно наиболее упорны в отстаивании своих безобразных фантазий. А это, право, ужасно досадно, потому что таким уродом, как он одеть, он не может иметь никогда успеха, между тем, есть же некоторые цвета, при изящном сочетании которых Гаррис очень бы выиграл.

Жорж даже вошел в издержки, приготовляясь к нашему путешествию; к сожалению, однако, весьма неудачно по моему, потратил деньги, купив какую-то кричащего цвета курточку. Когда он принес в четверг вечером домой свою покупку, чтобы показать, у нас произошел следующий разговор.

гаррис и я, в один голос. Как называется этот цвет?

жорж. Не знаю; думаю, что даже и имени-то нет для этой тени. Купец сказал мне, что это восточный рисунок.

Он надел костюм и спросил наше мнение.

гаррис. Если бы это предназначалось для пугала, которое выставляют во фруктовых садах, чтобы отгонять птиц весной, то лучшего не надо, но представить себе человеческое существо в таком костюме — да это заболеть можно!

Жорж начал сердиться.

гаррис. Если вам не нравится мое суждение, то не надо было меня спрашивать.

Меня, также как и Гарриса, смущает ужасно, что из-за этой куртки мы становимся предметом всеобщего любопытства.

Гаррису захотелось очень отправиться в Хамптон-Чёрч, чтобы посмотреть там гробницу м-с Томас.

— Да кто это м-с Томас? — спросил я.

— Почем я знаю, — ответил Гаррис, — эта особа себе соорудила, говорить, презабавный памятник и мне бы хотелось его повидать.

Я ему сделал несколько возражений. Не знаю уж отчего, или я уже так странно устроен, но никогда я не находил удовольствия в посещении могил. Я знаю, что принято, по приезде какой-либо город или селение, первым долгом лететь на кладбище, для развлечения, но я в подобных случаях всегда отличался самопожертвованием.

Мне не доставляет ни малейшего удовольствия бегать по холодным и сырым церквям, торопясь поспеть за запыхавшимся сторожем, который без остановки читает вам надгробные надписи. И вид литой бронзы на каменном пьедестале не приводит меня в восторг.

Своей бесчувственностью я странно шокирую этих почтенных «церковных крыс», так как не могу умиляться над чувствительными эпитафиями, ни восторгаться хроникой знаменитых местных владетелей; мое сильнейшее желание в таких случаях — поскорей убежать — разумеется оскорбляет их нежные чувства.

Одним ярким солнечным утром, я остановился у каменной ограды небольшой, сельской церкви и залюбовался мягкой и ласкающей красотой расстилавшегося перед глазами пейзажа.

Старенькая потемневшая церковь с вьющимся по стенам плющом и тонкой резьбой оригинальной входной двери; от нее — узкая белая полоса дороги, спускающейся в долину между двух рядов высоких вязов, сельские дома с черепитчатыми крышами и причудливыми заборчиками. Позади — вьющаяся серебристой лентой река, а вдали, как темный фон — покрытые густым лесом горы. Картина была поистине очаровательная! Передо мной была идиллия, рисовалась целая поэма моему воображению. Я чувствовал себя благороднее и добрее; готов был навеки отречься от современников и вступить на путь добродетели, чтобы никогда более не делать глупостей, а дожить до безупречной и почтенной старости, когда я, убеленный сединами... и т. д. и т. д. Я даже забывал в эти минуты все прегрешения моих друзей относительно меня, прощал и внутренне благословлял их.

А они, занятые своею пустою, беззаботною веселою жизнью, даже и не подозревали, конечно, что я думаю о них и шлю им благословения и благопожелания из этого мирного уголка.

Между тем мне было бы очень приятно, если бы они это знали, так как мне ужасно хотелось сделать их всех счастливыми.

В своих сладких грезах я унесся далеко и продолжал размышлять на самые возвышенные темы, когда внезапно резкий, старческий голос призвал меня к грубой действительности:

— Хорошо, хорошо, сударь, иду, иду; не извольте беспокоиться, сударь, все в порядке!

Я оглянулся и увидал плетущегося по кладбищу, направляясь ко мне, какого-то лысого старика, с огромной связкой ключей, немилосердно звеневших при каждом его шаге.

Я с достоинством посмотрел на него, давая этим ему понять, что я вовсе в нем не нуждаюсь. Но он продолжал путь, выкрикивая, словно сова по ночам:

— Иду, иду, сударь. Я хромаю немного, как видите. Не бегается уж так, как в молодые-то годы! Вот сюда пожалуйте сударь!

— Убирайтесь вы! оставьте меня пожалуйста в покое, старье этакое!

— Да я пришел тотчас же, как только мог; ведь жена моя только сейчас вас увидала, я и поспешил. Пожалуйте, сударь, за мною.

— Уходите, говорят вам! а не то, я перелезу через забор и тогда увидите... как бы вам плохо не пришлось.

Он как будто удивился.

— Разве вы не желаете посмотреть памятники?

— Не имею ни малейшего желания; я хочу оставаться вот тут, у этой старой стены; убирайтесь и не мешайте мне; голова моя полна прекрасных, благородных мыслей, благотворно действующих на душу, а вы приходите и твердите мне какой-то вздор, чтобы бесить меня и разогнать мои лучшие фантазии вашим глупейшим предложением — осматривать надгробные плиты! Еще раз прошу вас оставить меня в покое и советую поискать кого-либо, кто взялся бы вас похоронить подешевле — я беру половину издержек на себя.

Старик протер глаза и пристально посмотрел мне в лицо; сомнения в том, что я живой человек, не могло быть.

— Вы иностранец? Вы нездешний?

— Разумеется нет! Конечно, нездешний, иначе вас бы тут не было!

— В таком случае, вы, без сомнения, желаете видеть гробницы, памятники — людей схороненных — вы меня понимаете? не так ли, ну могилы, одним словом...

— Да к чему? на что мне это, на что мне ваши могилы? Насмехаетесь вы, что ли; неужто мне мало своих, — могил моих родственников, предков, моих? У моего дяди такой памятник на нашем кладбище, что вся окрестность знает его, а мавзолей дедушки таков, что еще восьмерых принять может в гости.

У моей двоюродной бабушки, Сусанны, на кладбище Финчлей сложен памятник из кирпича, а наверху надгробная плита с украшениями; там даже что-то вроде кофейника рельефного изображено, а вокруг всей гробницы, как венец, гирлянда из самого лучшего белого мрамора — это стоило чуть не на вес золота!

А поэтому, если мне приходить фантазия полюбоваться памятниками, то я отправляюсь по всем своим, а до чужих гробниц мне нет никакого дела. Когда вас похоронят, я приду навестить вас — вот все, что я могу для вас сделать.

Старик залился слезами. Послушать его, так оказывались удивительно-интересные вещи: на верху одной могилы был какой-то кусочек камня, считавшийся обломком статуи какого-то человека, а на другой могиле была надпись, до сих пор никем еще не разобранная и т. п. дребедень.

Я слушал совершенно равнодушно. Тогда старик дрожащим голосом сказал:

— Не взглянете ли вы на доски, в память различных лиц поставленные?

Услыхав мой отказ, он решился на последнее, отчаянное средство; приблизившись еще ко мне, он едва внятным голосом сказал:

— Вы ведь молодой человек и на летних вакациях, понятно, хотите развлечься, так придите, у меня есть в одном склепе парочка черепов — право стоит посмотреть; стоит, право стоит.

Я повернулся и убежал. Удаляясь, я еще слышал, как старик выкрикивал:

— Вернитесь же, посмотрите на черепа!

Гаррис большой любитель посещения всяких памятников, гробниц, склепов; любит читать эпитафии и надписи на могильных плитах. Одна мысль, что мы можем не увидать места упокоения м-с Томас, сводила его с ума.

— Как только явилось предположение совершить эту поездку, я уже начал мечтать об этом памятнике и я присоединился то к вам собственно ради этого, — говорил он нам все время. Я должен был ему напомнить, что мы обещали к пяти часам заехать за Жоржем, а следовательно надо было не задерживаясь ехать, чтобы лодка была вовремя на означенном месте.

Тогда он обрушился на Жоржа.

— Чего же он бездельничает целый день и заставляет нас вдвоем тащить эту тяжелую лодку, да еще против течения? Не мог он разве поработать немного и освободиться на весь день, чтобы провести его уже с нами. Провал возьми его банк! Да и что может он там сделать?! Сколько раз ни приходилось мне туда забегать — никогда не видал, чтобы Жорж работал: целый день сидит за каким-то стеклом и делает вид, что он ужасно занят. Что хорошего можно ожидать от человека, сидящего целый день в какой-то клетке, за стеклом?! Ну я, положим, — я должен работать ради куска хлеба, а он что же? А то выдумал — банк; а на что и они банки-то эти самые?! только брать ваши деньги, а когда вы приходите получить по чеку, то вам его вернут весь испачканный разными надписями, вроде того что: — Денег нет!! Справьтесь у надписавшего чек и т. п. На что это похоже, позвольте вас спросить? а они мне два раза такую штуку устроили на прошлой неделе; ведь это невыносимо, и я выну свой вклад непременно!

Если бы Жорж был с нами, мы бы пошли посмотреть на эту знаменитую гробницу м-с Томас; а я думаю, что он вовсе и не в банке даже, а просто прогуливается где-либо и забавляется, пока мы всю черную работу справим сами. Ну, я в таком случае отправлюсь гулять и подкрепиться где-нибудь.

— Но ведь тут несколько миль до ближайшей гостиницы, — заметил я.

Тут уж река оказалась во всем виновата.

— На что же годна эта река, позвольте спросить, когда нужно умереть от жажды ради удовольствия по ней прокатиться?!

Когда Гаррис приходит в такое состояние, то самое лучшее дать ему говорить, не вступая ни в какие препирательства: он даст волю своей желчи, выскажет все и потом совершенно успокаивается.

Я ему сказал:

— Вы знаете, что в корзинке есть сгущенный лимонад и несколько литров воды на корме лодки — можете приготовить себе вкусный и освежающий напиток.

Всем этим напиткам, вроде лимонада, досталось от него.

— Это школьники только могут пить! Все эти лимонады, и т. п. ерунда, только расстраивают пищеварение, подрывают нравственное и физическое здоровье, и им обязана Англия большинством своих преступлений.

Тем не менее ему все же хотелось выпить чего-либо. Он влез на скамью, чтобы достать бутылку с самого дна корзинки, наклонился и, желая править лодкой, несмотря на ее неустойчивость, как-то неправильно потянул руль, и лодка толкнулась в высокий берег. От толчка Гаррис полетел головой в корзинку и, уцепившись за борта лодки, остановился в таком положении, с поднятыми ногами, боясь пошевелиться, пока я не добрался до него и не перебросил его ноги за борть.

Само собою разумеется, что это приключение не могло способствовать улучшению настроения Гарриса.

ГЛАВА VIII

Вымогательства. — Что следует делать в таких случаях. — Грубое отношение прибрежных владельцев. — Защита. — Как Гаррис поет комические куплеты. — Аристократическая «party». — Поведение двух безумцев. — Несколько никому ненужных сведений. — Жорж покупает «banjo».

Мы остановились, чтобы позавтракать и выбрали себе местечко в Кемптонском парке; прелестная зеленая лужайка вдоль берега реки; над водой свешиваются чудесные ивы, под которыми мы и расположились. Только что мы приступили к третьему и последнему нашему кушанью, приготовив себе булку с вареньем — как вдруг, откуда ни возьмись — какой-то молодой человек, без сюртука, с коротенькой трубочкой во рту, подошел к нам с вопросом:

— Знаете ли вы, что вы нарушаете тут чужие права?

— Мы еще на этом вопросе не останавливались настолько, чтобы придти к какому-либо решению, но если вы нас уверяете в этом вашим честным словом джентльмена, то мы поверим вам беспрекословно.

На это он повторяет нам весьма решительно свое заявление, на что мы его благодарим; но он, по-видимому, недоволен и все бродит вблизи нас. Тогда мы обращаемся к нему с вопросом:

— Не можем ли мы еще чем-нибудь вам служить?

Гаррис даже, в виде шутки, предложил ему хлеба с вареньем.

По всем вероятиям, этот незнакомец принадлежал к какому-то обществу, устав которого запрещает употребление вышеозначенных продуктов, потому что он очень грубо отклонил предложение Гарриса и, казалось, очень рассердился, что его соблазняли. Он выяснил нам, что его обязанность — нас прогнать.

гаррис. Если это ваш долг, то вам остается только его исполнить, но я бы желал знать ваше мнение — каким именно способом лучше всего это сделать.

Гаррис, хотя веселый малый, но сколочен очень крепко, и его костлявая, но мускулистая фигура произвела вероятно впечатление на говорившего, потому что, помолчав, он сказал.

— Я пойду посоветуюсь с хозяином, а потом вернусь, чтобы сбросить вас отсюда прямо в Темзу.

Разумеется, мы его больше не видали; а все, что ему собственно нужно было — это всего один шиллинг.

Правду сказать, есть-таки изрядное количество таких шалопаев, которые промышляют летом тем, что, прогуливаясь по берегу, высматривают людей попроще, чтобы с них содрать сколько-нибудь. Они называют себя уполномоченными своих «хозяев» и требуют ваше имя и адрес, чтобы этот «хозяин» (если только действительно таковой существует и имеет на то право) мог вызвать вас в суд и взыскать за «потраву», если вы посидели, отдыхая, на его земле.

Большинство туристов настолько беспечны или робки, что предпочитают уступить этим нахалам, чем дать им сразу отпор, выказав стойкость.

Необходимо сократить этих «владетельных хозяев», эгоизм которых растет год от году, и если бы только им позволили, то они окончательно бы закрыли всякий доступ к Темзе. Они уже и без того всячески притесняют людей помельче и загораживают маленькие бухточки и заливы, протягивая цепи с одного берета на другой, вколачивают колья и столбы в дно реки и, наконец, прибивают чуть не на каждом дереве огромные вывески с запрещениями. Один вид этих надписей уже приводит меня в раздражение: я готов сорвать все эти вывески и бить ими по голове их изобретателя до смерти и, зарывши его в землю, положить ему такое «запрещение», вместо надгробной плиты. Когда я сообщаю Гаррису свои чувства по этому поводу, то он оказывается еще более возмущенным.

— Я бы не только его самого, но передушил бы и всю семью, и всех родственников, и самый дом-то его сжег!

Мне это кажется уже чересчур сурово.

гаррис. Нисколько! Это только вполне заслуженно! Я даже охотно спою потом, на развалинах его жилья, комические куплеты!

Такая кровожадность и жестокосердие меня приводят в отчаянье (т. к. мы все же не должны допускать, чтобы наше чувство справедливости перерождалось в мстительность). Я вынужден был долго уговаривать Гарриса, прежде чем мне удалось возбудить в нем более христианские мысли и победить его чрезмерную жестокость, так что он обещал мне оставить жизнь родственникам и не петь над пепелищем.

Вы не имели случая слышать Гарриса, распевающего комические песенки, и потому не можете себе даже представить, какую громадную услугу оказал я человечеству! Он сам уверен, что обладает этим талантом в совершенстве, но друзья его, имевшие несчастье познакомиться с его исполнением, уверены, что самое лучшее ему даже и не пытаться петь перед посторонними.

Когда Гарриса просят спеть, он соглашается с большим удовольствием, при чем говорит: «Но я ничего, кроме комических песен, не знаю», — таким тоном, из которого вы можете заключить, что это будет его лебединая песнь, прослушав которую, можете спокойно умереть.

— О, как это мило, спойте нам хоть одну, любезный м-р Гаррис, — говорит хозяйка дома.

Гаррис направляется к роялю с легким сердцем и довольным видом, как человек, решившийся пожертвовать собою для ближнего.

— Внимание! прошу вас, — говорит собравшимся хозяйка дома, оборачиваясь ко всем, — м-р Гаррис споет нам комическую песню.

— Ах, какое удовольствие, какое счастье! — слышится в толпе.

Гости которые разбрелись было по разным комнатам, собираются отовсюду в залу и с улыбкой на устах приготовляются слушать.

Гаррис начинает.

Всякий понимает, что для исполнения комических куплетов вовсе не нужно иметь богатого голоса; никто не станет требовать при этом музыкальных тонкостей и не удивится, если исполнитель, начав очень высокими нотами, вдруг перейдет в другой тон. Слушатель может снисходительно отнестись к несоблюдению такта, не обратить внимания на остановку певца, разговаривающего с аккомпаниатором и на подобные мелочи, но все же он хочет хоть уловить слова.

Каждый в праве ожидать услышать что-либо интересное, чем повторение первой строчки первого куплета и вдруг, — внезапная остановка и возглас певца:

— Это презабавно, но хоть повесьте, а я решительно не помню ничего дальше!

Затем он пытается придумать продолжение, вспоминает через несколько минут, радостно начинает и оказывается, что это совершенно из «другой оперы». Слушатели остаются окончательно сбитыми с толку и ничего не получившими.

Я попробую вам дать понятие о Гаррисе, как о певце комических куплетов; судите сами.

гаррис (стоя у рояля, обращается к внимательно слушающей публике). Я боюсь только не слишком ли это старинная песенка, и я уверен, что она вам известна, но это единственная, которую я твердо знаю; это песня судьи из Пинафора... ах, нет! не то, — это из... я совсем не то хотел сказать. Ну, да вы понимаете, что я хотел сказать; не правда ли? вы догадываетесь? Ну да, так вот вы все должны хором подпевать припев.

Пробегает шепот удовольствия и волнения, в виду хорового пения; раздаются блестящие аккорды, знаменующие собою вступление и начало «Песни Судьи» из оперетки «Дело перед судом присяжных»; пианист нервно ударяет по клавишам, Гаррис должен начинать, но он и не думает. Пианист повторяет те же вступительные аккорды, а Гаррис в то же время: начинает песню морского министра из другой совершенно пьесы. Музыкант, не кончив прелюдии, старается нагнать Гарриса аккомпанементом «Песни Судьи», но чувствует, что это не вяжется; пытается разобрать, в чем дело и как быть, окончательно ничего не понимает и обрывает.

гаррис (ободряющим тоном, очень благодушно). Это превосходно, вы прекрасно аккомпанируете. Продолжайте, прошу вас.

пианист. Мне кажется, с которой-то стороны произошла ошибка. Что вы собственно поете?

гаррис (торопливо). Да песню Судьи из «Дела перед судом присяжных», разве вы ее не знаете?

Один из друзей Гарриса (с другого конца комнаты). Да нет же! что вы там путаете, — ведь это совсем не та песня, которую вы поете!

Следует долгое объяснение между этим другом и Гаррисом по поводу того, что именно поется и наконец этот друг восклицает: «Ну, да все равно, уж что бы вы там ни пели, лишь бы пели!» Гаррис чувствует себя глубоко оскорбленным и, обращаясь к музыканту, просит его начать снова, тот опять воспроизводит прелюдию песни адмирала и Гаррис, выждавши удобный, по его мнению, момент начинает:

Когда я был молодым адвокатом [Песня судьи из оп. «Дело перед судом присяжных».].

Все невольно вскрикнули. Гаррис принимает это за особенную любезность. Пианист же переносится мыслями домой, где его ждут жена и дети и, предпочитая оставить поле неравной борьбы, уходит. На его место садится человек более плотного сложения и внушительного вида.

новый пианист (весело). Ну, старый товарищ, подбодритесь и начинайте смело, когда хотите; всякие прелюдии к черту!

гаррис (на которого предыдущие объяснения производят действие освежающего напитка, голова его просветлела и он начинает хохотать): Простите, господа, клянусь Юпитером, я ведь перепутал арии, вина вероятно Женкинса... теперь за дело!..

Словно глухие раскаты, предшествующие землетрясению, пронеслись по аудитории; голос, как будто выходивший из какого-то погреба, пел:

Когда еще молод я был, месяца три
У прокурора писцом я служил [Начало арии адмирала из оп. «Pinafore».].

(Обращаясь к пианисту): это, батенька мой, выходит слишком низко, повторим еще, если это вас не затруднит.

И он снова поет эти две строчки с визгом, точно вытаскивают втулку из бочки; слушатели в недоумении, какая-то старушенция, уже почти впавшая в детство, начинает плакать, так что ее принуждены вынести из комнаты.

гаррис (продолжая).

Я чистил окошки, я чистил там двери
И я...

Нет, нет, я чистил лишь двери входные и пол натирал; нет, все не то, извините; просто потеха, право, но не могу ничего припомнить из этих куплетов!.. Ну, что делать, была не была! перейдем прямо к припеву (он поет):

И я тра дера дера, тра лала,
И вот уж я морской министр.

Теперь скорей припев, — две последние строчки повторяются, вы знаете?

хор.

И он...
Теперь уж он морской министр.

Гаррис в простоте душевной совершенно не замечает, что он валяет дурака и надоедает, беспокоит массу людей, никогда ему ничего дурного не сделавших. Напротив, он воображает, что доставил им громадное у довольствие и оканчивает утешением: спеть следующую песенку тотчас после ужина.

Так как мы уже заговорили о собраниях, о комических куплетах и т. п., то я расскажу вам одно забавное приключение, где и я был участником. Собралось как-то весьма благовоспитанное общество, все люди высоко образованные; все мы одеты были с величайшим старанием и вели прекрасную беседу. Все были вполне довольны и счастливы, за исключением двух студентов, только что вернувшихся из Германии, наружность их была самая обыкновенная, но они казались озабоченными и недовольными. По правде сказать, мы были слишком образованы для них, и наши блиставшие умом разговоры, наши утонченные вкусы и выражения действовали на них подавляющим образом, так что все впоследствии выражали друг другу удивление — зачем попали сюда эти молодые люди.

Играли пьесы старинных немецких мастеров, спорили по вопросам этики и философии; мужчины были в высшей степени любезны, а шутки и юмор, которые изредка мелькали в разговорах, были самого хорошего тона.

После ужина кто-то продекламировал французскую поэму, от которой все пришли в восторг; потом одна дама спела испанскую балладу очень трогательного содержания, так что многие не могли удержаться от слез.

В эту минуту молодые люди встали и обратились к вам с вопросом:

— Слыхали ли вы когда-нибудь исполнение знаменитой немецкой комической песни господином Шлоссен-Бошеном? (Этот достойный уважения герр Шл.-Бош. только что приехал и устроился сразу в столовой).

Никто из нас его не слыхал.

Молодые люди продолжали:

— Это самая уморительная песня, которую когда-либо сочинили! Если вы желаете, мы пройдем к господину Шлоссен-Бошену, с которым мы знакомы и попросим его прийти сюда и спеть. Вы себе можете представить, насколько это комично, потому что, когда г. Шлоссен имел честь исполнять эту песню в присутствии германского императора, то пришлось увести императора прямо в постель.

Никто не может сравниться с ним в исполнении, потому что он умет сохранять такой серьезный вид все время, что можно подумать, что он передает какой-нибудь трагический монолог. Никогда он не выдаст ни тоном, ни одним жестом, что поет что-либо смешное, и видя его строго серьезное выражение, неудержимо хочется смеяться.

Слыша подобную рекомендацию, мы, понятно, выражаем живейшее желание услышать эту редкостную птицу в лице герр Шлоссен-Бошена.

Молодые люди отправляются за ним.

Вероятно польщенный переданной ему от нашего общества просьбой, немец явился немедленно и сел за рояль, не проронив ни звука.

— О, как вы будете довольны! Вот увидите, как будет смешно! — шепотом говорили нам молодые люди, пробираясь потихоньку, чтобы занять места позади артиста.

Герр Шлоссен-Бошен сам себе аккомпанировал; вступительные аккорды вовсе не напоминали ничего смешного: это было что-то могучее, сверхъестественное, так что мороз подирал по коже.

— Вероятно уж у немцев такая манера, — говорили мы друг другу, готовясь слушать дальнейшее.

Я по-немецки не понимаю, хотя и учился этому языку в колледже, но года через два по выходе оттуда уже не помнил ни единого словечка, отчего, впрочем, физическое здоровье мое отнюдь не страдает.

Не желая, понятно, дать заметить мое невежество, я придумал маленькую хитрость, которая мне показалась гениальной: я принялся следить за двумя немчиками, не спуская с них взора. Когда они усмехались — усмехался и я, когда они фыркали, разражаясь смехом — я не отставал от них и время от времени сам издавал неопределенные звуки удовольствия, как бы подмечал тонкости исполнения, ускользавшие от простых смертных. Мне думалось, что уловка моя необыкновенно удачна.

По мере того, как песня развивалась, я заметил, что большинство слушателей так же, как и я, не сводят глаз с молодых людей. Они корчились от смеха, предаваясь веселью и, того и гляди, готовы были лопнуть от смеха; можно было думать, что успех полный.

Между тем немецкий артист вовсе не казался довольным; при первом же смехе, который он заслышал, он выразил полное изумление: ясно было, что он не того ожидал. А мы все приняли это изумление за высшую степень комизма и восклицали: «действительно его серьезная мина вдвое усиливает комическое впечатление!»

Если бы он чем-нибудь показал, что находит забавным свое исполнение, то пропал бы весь эффект.

Так как смех продолжался, то изумление исполнителя перешло в досаду, потом в возмущение и, наконец, он стал кидать на нас свирепые взгляды (при чем оба юноши избегли этих взглядов, так как, сидя за спиной артиста, оставались вне поля его зрения. У нас же от этих взглядов смех переходил уже в судороги: эта песня нас уморит, уж одни слова чего стоят, а тут еще эта грозная наружность!

К концу артист превзошел самого себя и взглянул на нас с такой яростью, что если бы мы не были предупреждены, что это входит в программу немецкой комической музыки, то нам бы не поздоровилось; к тому же, у него прорвались в конце такие жалобные ноты, такой раздирающий крик, что мы бы наверно зарыдали, если б не были уверены, что дело идет о чем-то весьма смешном.

Под взрывы смеха закончил артист. Хором заявили мы ему, что никогда не слыхали ничего до такой степени комического. И странно, что господствует мнение, будто немцы лишены совершенно юмора! Отчего бы вам не перевести вашу вещь на английский язык, для большего количества людей?

Тут герр Шлоссен встал и принялся нас ругать, как только мог, изливал на нас целые бранные тирады, при чем я вполне убедился, что немецкий язык особенно для этого подходит. Немец выложил нам весь свой запас английских слов, быстро двигался по зале, подымал кулаки и заявил, что никогда в жизни не переживал такого оскорбления.

Песня эта, как кажется, не заключала в себе никакого комического элемента: какая-то девушка в горах Гарца пожертвовала жизнью для спасенья души своего жениха. После смерти, души их встречаются где-то в эфире и последняя строка поет о том, что молодой человек отвергает свою возлюбленную, пожертвовавшую за него жизнью, и, отвернувшись, уходит с каким-то другим духом. Не знаю подробностей, но знаю только, что содержание песни весьма грустное.

Герр Шлоссен нам сообщил, что, во время его исполнения этой веща перед германским императором, тот рыдал, как ребенок; одним словом это была одна из самых трогательных песен во всей немецкой литературе. Можете судить, что положение наше было не из приятных. Сказать в свое оправдание нам было нечего, мы искали глазами виновников этой скверной шутки, — но оба юноши незаметно исчезли из залы тотчас по окончании пения.

Такого окончания вечера я никогда не видал ни прежде, ни после: расходились молча, даже не прощаясь друг с другом; потихоньку, на цыпочках, один за одним, стараясь оставаться в тени, уходили гости. Шепотом спрашивали внизу свое верхнее платье, сами надевали его; неслышно проскользнув в двери, каждый чуть не бегом спешил скрыться за ближайшим углом, избегая встретить кого-либо.

С этого вечера немецкие песни потеряли для меня всякую прелесть.

Около половины четвертого мы достигли Сонбори-Лок [Лок — означает шлюз, плотина.]; река в этом месте очаровательна, так же, как и ее рукав, только не вздумайте подниматься по нему против течения! Я попробовал было однажды: сел на весла и спросил товарищей, возможно ли это?

— Разумеется, — отвечали мне, — если только вы будете достаточно сильно грести.

Мы были в это время как раз под мосточком, переброшенным через узкий рукав реки, и я приналег на весла. Всем существом своим отдался я своей цели и работал руками, ногами, плечами и даже спиной; гребля моя была выдержанная, изящная, — товарищи говорили, что на меня было любо-дорого смотреть. Минут через пять, думая, что мы уже вблизи впускных ворот шлюза, я обернулся, чтобы посмотреть: мы были под мосточком совершенно на том же месте, откуда я начал грести, и товарищи мои хохотали до слез. Я, значит, трудился в поте лица, изо всех сил, чтобы не сдвинуться с места ни на одну линию! Нет уж, слуга покорный! Теперь я предоставляю другим попробовать пройти шлюзы против течения.

Мы проехали Уольтон, довольно значительное местечко для прибрежного городка; как и все эти городки, он касается воды только краем, и потому с реки кажется, что в нем не более 10—12 домиков.

Единственные города, видные с реки, на пространстве между Лондоном и Оксфордом, это Виндзор и Абингдол; все же остальные прячутся в извилинах реки, словно боясь поднять глаза на Темзу. Можно лишь быть им благодарными за их догадливость — уступить берег лесам и полям. Даже Ридинг, старающийся изо всех сил запачкать реку, прячет свою отвратительную физиономию подальше от Темзы.

Само собою разумеется, что тут есть непременно местечко (что-то вроде отдельного лагеря), где был Цезарь, любивший, как известно, подниматься вверх по рекам, а также и королева Елизавета не преминула посетить Уольтон. Куда бы вы ни пошли — от этой женщины вы не отделаетесь нигде!

Кромвель и Брадшоу, требовавший голову короля Карла, побывали тоже в Уольтоне; вот занятный-то был вероятно дуэт!

В церкви тамошней есть знаменитые гробницы, и я боялся, что, пожалуй, трудно будет удержать Гарриса, но он, по-видимому, не вспомнил про них и мы проехали мимо.

Река тут очень извилиста, благодаря чему местность необыкновенно живописна, хотя, в то же время и крайне неудобна, как для буксирных, так и для гребных судов.

На правом берегу показывается Оотлэндс-парк; это большая старина; король Генрих VIII отнял это место у кого-то (имя я позабыл) и сел сам на его место. В парке есть какой-то интересный грот, но я, признаться, никогда там ничего не мог разглядеть.

Покойная герцогиня Йоркская, жившая тут, имела особую страсть к собакам и держала их огромное число; по мере того, как они умирали, герцогиня ставила им памятники на особо отведенном для этого кладбище. Там есть около пятидесяти отдельных памятников, снабженных подходящими эпитафиями.

У следующего поворота реки, повыше Уольтона, была битва Цезаря, которому не помешали ни целые ряды свай, вколоченных по дну реки, ни даже «запретительное постановление», — он прошел, несмотря ни на что, такое уж он, видно, пристрастие имел к Темзе! Теперь бы не лишнее поставить около шлюзов подобного господина.

Следующие затем Галлифорд и Шеппертон — хорошенькие городки, но ничем особенно не замечательны. Впрочем, на кладбище Шеппертона есть один памятник, на котором написана чуть не целая поэма. Я ужасно боялся, что Гаррис извить желание пойти туда посмотреть и, подметив взгляд, который он обратил в эту сторону, я ловким маневром, как бы нечаянно, сбросил его шляпу в воду. Усилия, которые ему пришлось употребить, чтобы овладеть снова своей головной покрышкой и выражения негодования по поводу моей неловкости заняли его так, что он забыл совершенно всякие могилы.

Приближаясь к назначенному нами месту, первое, что нам бросилось в глаза — была куртка Жоржа недалеко от пристани; присмотревшись внимательнее, мы открыли, что внутри куртки находился и сам Жорж. При этом открыли, Дик даль волю своей глотке, я весело крикнул, Гаррис замычал, а сам Жорж замахал своей фуражкой и зарычал в свою очередь.

Сторож, приставленный к шлюзам, выбежал из своей будки с багром, будучи убежден, что на реке какое-то происшествие, и, по-видимому, был неприятно поражен своей ошибкой.

У Жоржа в руках был какой-то странный предмет, завернутый в клеенку, плоский, круглый, с длинной ручкой.

гаррис. Что это еще? сковородка?

жорж. Нет! Это вещь, которая теперь производит фурор повсеместно, на реке это всеми употребляется — это «banjo», чудный инструмент! — с сверкающими глазами объяснил нам Жорж.

— Однако мы за вами не знали этого таланта! — воскликнули мы в один голос.

жорж. Да, я не вполне владею этим инструментом, но это очень легко, и я захватил с собой объяснение способа игры.

ГЛАВА IX

Жорж и труд — лицом к лицу. — Бестолковое поведение бечевых и ялика с двумя гребцами. — Буксирующие и буксируемые. — Открытие, сделанное молодой парочкой. — Странное исчезновение одной леди. — Тише едешь — дальше будешь и наоборот. — Молодые люди в роли бурлаков. — Потерянные шлюзы или посещаемая река. — Музыка. — Спасены

Ну уж теперь, поймавши Жоржа мы заставим его работать, он и не подозревает наверно ничего!

жорж. У меня ужасно было много дела в городе сегодня.

Гаррис, не очень-то чувствительный вообще и вовсе не расположенный сочувствовать ему, отвечает:

— В таком случае, для перемены у вас будет немало работы и здесь, на воде, но перемена очень полезна людям. Ну-ка, выходите из лодки!

По совести, ему нечего было возражать, но он все же попытался.

— Мне было бы приятно остаться в лодке, чтобы приготовить чай, пока вы вдвоем будете тянуть ее бечевой; готовить чай ведь это убийственно трудно, а вы оба кажется утомлены.

Единственным ответом ему с нашей стороны было — передача ему бечевого каната, который ему осталось только взять и выскочить из лодки.

Эти канаты обладают весьма странным свойством; как бы вы их тщательно и осторожно ни свернули — через пять минут получается самым непостижимым образом какой-то безобразный, бесформенный сверток. И без всякого преувеличения могу вас уверить, что если, взявши любую веревку и протянув ее во всю длину среди поля, вы на несколько секунд повернетесь к ней спиной, то уже найдете ее в куче спутанную, в узлах, без начала и конца, словно она сама способна проделать всю эту работу, и вам надо усесться и добрых полчаса распутывать эту дьявольскую путаницу.

Таково мое мнение об этих веревках и бечевках; конечно, есть и между ними благородные исключения, я далек от мысли, что таковых нет! Должны же быть канаты и веревки, с достоинством несущие свое звание и добросовестно служащее делу, а не воображающие себя тамбурной работой, которые путаются, завязываются в непостижимые узлы и сворачиваются самым неестественным образом, будучи предоставлены сами себе.

Я повторяю и искренно думаю, что я не ошибаюсь, что есть счастливые исключения из рода веревок, хотя я не имел удовольствия встречать их.

Нашу веревку я взял как раз перед тем, как мы подъехали к шлюзам и, не желая, чтобы Гаррис ее трогал, так как он слишком небрежен вообще, я сам ее медленно и аккуратно свернул кольцом, перевязал посредине, согнул пополам и положил на дно лодки.

Гаррис поднял ее по всем правилам науки и передал Жоржу, который принял ее решительно, надел на руку и начал разматывать точно свивальник новорожденного.

И вот, едва развернул он метров 10—12, как канат уже более походил на плохо сплетенную рогожку пли циновку, чем на что-либо другое.

И вечно повторяется та же история: тот, кому приходится разматывать канат на берегу, сваливает вину на того, кто его сворачивал и, по привычке думать вслух, он говорит:

— Ну, чего вы смотрели? кто вас просил делать такую кашу тут, ведь это не рыбачьи сети, что плести надо было. Не могли разве свернуть порядочно! вот безрукие-то! — ворчит он и борется изо всех сил с непослушной бечевой, наконец, кладет ее на землю и кружится около нее, ожидая, не выскочит ли конец.

А тот, который старательно свернул веревку прежде, чем передать ее на берег, конечно, ворчит на того, кто не умеет разматывать осторожно:

— Вам ведь подали в порядке? Вольно же делать все, не обращая внимания на то, что бы делаете! Грубо так схватываете все! Этак и на бревне могут узлы получиться от вашего деликатного обращения.

— И оба волнуются и раздражаются все более и кажется готовы повеситься на этой веревке. Разматывающий теряет терпение, бросает канат, снова поднимает, переворачивает, тянет за первый попавшийся конец и запутывает еще хуже. Тогда другой выходит из лодки на помощь, оба, мешая друг другу, тянут за один конец и удивляются, что ничего не выходит.

Наконец все распутано — они оглядываются и видят, что их лодка поплыла по течению и стремится прямо на запруду.

Подобное происшествие однажды я сам видел. Как-то в окрестностях Бовенэ, одним ветреным утром, мы ехали вниз по течению; приближаясь к повороту реки, мы заметили на берегу двух людей, стоявших с такими жалобными и растерянными физиономиями, что я во век не забуду. Они держали какую-то длинную веревку, — очевидно, произошло что-то необыкновенное. Мы пристали, чтобы узнать о причине их огорчения.

— Наша лодка уплыла, — ответили они с негодованием, — мы занялись распутыванием этой проклятой веревки, а когда оглянулись — ее уже не было!

По-видимому, оба были потрясены такой ужасной неблагодарностью. Мы отыскали беглянку, застрявшую в тростниках, уже около полумили ниже и притащили, чтобы вручить хозяевам, так что все окончилось благополучно, но я никогда не забуду этой картины и вида этих господ с длиннейшей веревкой в руках, полными отчаяния глазами высматривающих с берега свою исчезнувшую ладью.

Много потешных случаев бывает на реке из-за этих бечевок. Например, следующий эпизод повторяется нередко.

По берегу шагают двое, оживленно о чем-то разговаривая, и тащат за канат лодку, в которой, около ста метров позади их, сидит их третий товарищ и надрывая легкие кричит и машет веслом, чтобы они приостановились, потому что у него упал багор, или руль, или шляпа слетела и уплывает по предательской глади реки. Сначала он весело кричит и просит их остановиться, потом не так весело и уже нетерпеливо зовет:

— Эй, вы, эй! Том, Дик! Да что вы, оглохли что ли?!

Наконец, терпение лопается и с реки раздается:

— Да ну же! Провались вы совсем! Да остановитесь же, наконец! Бестолочь вы этакая! Чтоб вам миллион миллионов бесенят! — и несчастный встает в лодке, качается, рычит так, что жилы готовы лопнуть, и целый словарь проклятий и ругательств летит вслед идущим с бечевой по берегу. А мальчишки, которых всегда много у реки, останавливаются, смеются и кидают камнями в проезжающего мимо со скоростью четырех верст в час и не могущего выйти из лодки и расправиться с ними.

Большая часть этих неудобств была бы устранена, если бы тянул лодку один, а не двое: не было бы с кем болтать и забывать в разговорах о том, что происходит с лодкой и оставшимися в ней. До какой степени доходит забывчивость этих буксирующих, может служить иллюстрацией рассказ Жоржа, который как-то, в один прекрасный летний вечер, с тремя товарищами, ехал в лодке довольно-таки нагруженной. Недалеко от Кукгэма они увидали молоденькую парочку, очень оживленно, и вероятно интересно, разговаривавшую. Они шли рядом и вдвоем несли багор, к которому была прикреплена веревка, волочившаяся за ними, конец которой терялся в воде. Нигде поблизости не видно было никакой лодки; конечно, таковая была же когда-нибудь, но какая судьба ее постигла и что сталось с теми, кто сидел там? Ни молодая особа, ни ее спутник, по-видимому давно уже увлекшиеся беседой, не вспоминали об этом, думая, что держа багор с веревкой, вполне добросовестно исполняют свою задачу.

Жорж хотел было их окликнуть, заставить их очнуться, но вдруг ему пришла в голову блестящая мысль: он схватил багор и зацепил веревку, болтавшуюся в воде. Затем наши молодцы седлали из этой веревки петлю, которую прикрепили к своей мачте; убрали весла, закурили трубки и преспокойно уселись на корме.

Увлекшаяся парочка пробуксировала их тяжелую лодку, с четырьмя пассажирами, ничего не замечая, до самого Марлоу. Можете себе представить выражения их лиц, когда они увидали, что протащили целые две мили лодку совершенно чужую! Не будь очень сильного успокоительного средства в лице его спутницы, молодой человек наверно дал бы волю своим чувствам.

Молодая девушка первая пришла в себя и всплеснув руками, с растерянным видом, воскликнула:

— Ах, Генри, где же тетечка?

гаррис. Что же, нашли они почтенную леди?

жорж. История об этом умалчивает.

Еще раз, мы с Жоржем были свидетелями как какая-то лодка двигалась с необычайной быстротой, потому что ее тащила здоровая лошадь, на которой сидел маленький мальчик. Пять развеселых молодых людей, в самых непринужденных позах, сидели в лодке.

— Как бы мне хотелось, чтобы сидящий у руля спутался и направил бы их не туда, куда следует, — сказал Жорж.

В ту же минуту, словно кто подслушал его, лодка наскочила на берег и поднялась с таким треском, точно сорок тысяч простынь разорвали сразу. Два человека, корзина, три весла — моментально перенеслись с левой стороны лодки на берег, а через полторы секунды другие два скоропалительно высадились и уселись среди парусов, багров, бутылей и ночных колпаков; последний пассажир продержался еще несколько времени и, проделав необычайный пируэт, стал на голову.

Облегченная таким образом лодка пошла быстрее; мальчуган еще подшпорил лошадь, и она поскакала галопом; между тем, наши пять путешественников оглядывались, смотрели друг на друга и, лишь спустя несколько минут, поняли, что с ними произошло.

Тогда они принялись кричать, чтобы остановить мальчугана, но тот, занятый лошадью, не слыхал ничего, и мы не знаем, тем кончилось все это.

Я бы желал даже, чтобы все эти шалопаи, заставляющие тащить себя на буксире, испытали подобные неудачи, потому что ведь они не только рискуют сами, но представляют опасность и для других лодок, так как, при быстроте движения, не могут сворачивать с дороги, при встречах с другими. Веревки их задевают за чужие мачты, обматываются, и то топят лодки, то сбрасывают кого-нибудь в воду, то перерезают вам физиономию.

Самое лучшее средство — держаться неуклонно своего пути и загораживаться от этих бездельников, пуская в дело толстый конец мачты.

Один из самых оригинальных способов буксирования это — когда лодку тащат молодые девушки; обыкновенно они за это берутся втроем: две тянут веревку, а третья порхает между ними и смеется.

Они сначала заматываются веревкой, потом разматываются и спутывают ею ноги, так что приходится сесть и распутать все; потом надевают веревку на шею и чуть не давятся. Наконец устраиваются вполне прилично, держат веревку горизонтально и пускаются бегом, подвергая лодку чересчур быстрому движению. Пробежав около 100 метров, он задыхаются, останавливаются и садятся на траву и начинают хохотать, а лодка, тем временем попав на середину течения, кружится там. Девушки поднимаются и удивляются: — смотрите-ка, лодка-то, вон она посреди реки, — и они на некоторое время исправно, тянут канат. Но вдруг новая фантазия: одной из них хочется поднять подол платья, они замедляют свои шаги, а лодка садится на мель. Кто-нибудь выскакивает, сталкивает ее и кричит, чтобы барышни уже не останавливались.

— Что такое? — спрашивают он.

— Не останавливайтесь! — кричат им.

— Не — что? не слышно.

— Не останавливайтесь. Идите, двигайтесь.

— Подите, Эмилия, поближе туда, узнайте, в чем дело, что им надо, — говорит одна.

Эмилия подходит и спрашивает, что хотят в лодке от них.

эмилия. Что случилось? Что вы хотите?

мы. Ничего, все благополучно, только подвигайтесь пожалуйста и не останавливайтесь.

эмилия. Почему же это?

мы. Потому что нельзя управлять, если вы стоите, вы должны сообщать лодке ход (erre).

эмилия. Сообщать лодке что?..

мы. Давать ей бег, ход; сообщить толчок и поддерживать его.

эмилия. Хорошо, я им передам. В общем, мы хорошо исполняем нашу обязанность?

мы. Да, да, очень хорошо, только не останавливайтесь.

эмилия. Ведь это вовсе и не тяжело; я думала, что это ужасно трудно.

мы. Нет, вы сами видите, что это очень просто; только старайтесь поддерживать данный толчок, не прерывая ход лодки.

эмилия. Я понимаю. Дайте пожалуйста мне мою красную шаль, она там под подушкой.

Вы находите шаль и даете; тем временем подходит вторая и находит, что и ей не дурно было бы захватить свой плед, и берет заодно уже и третий платок — Мэри, на случай, если и она захочет им воспользоваться. Но, оказывается, что Мэри плед не нужен, и его приносят обратно, а взамен того просят дать гребешок; проходит еще минут двадцать, пока снова пускаются в путь. При следующем повороте дороги произошла однако опять задержка, вследствие встречи с коровой, которая произвела такой переполох между девицами, что вы должны были выйти из лодки и прогнать это страшное животное. Одним словом, если лодку возьмутся тянуть бечевой девицы, то можете быть уверены, что не соскучитесь, ибо каждую минуту являются презабавные остановки, веселые шутки и постоянное оживление вообще.

Жорж, однако, преблагополучно дотянул нас до Пентона, где мы стали обсуждать вопрос о нашем ночлеге. Хотя и было ранее уже решено проводить хорошие ночи в лодке, но вопрос был в том — идти ли еще дальше, или остановиться уже теперь же. Солнце еще было довольно высоко и располагаться на ночную остановку было еще рано, поэтому мы решили проехать еще около четырех миль, до одного тихого, лесистого местечка, где наверно будет очень хорошо пристать на ночь.

Позднее, однако, нам пришлось убедиться, что, остановившись в Пентоне, мы бы сделали лучше. Поутру подняться вверх по реке 3—4 мили сущие пустяки, но перед вечером, после целого дня работы — это оказывается слишком утомительным.

Тут уже не обращаешь внимания ни на какие ландшафты, ни смеху, ни болтовни не бывает; тут уж каждый десяток саженей чуть не с версту кажется, — все думается, что расстояние ошибочно считается, а на деле оно гораздо длиннее.

Я помню, как я однажды очутился в печальном положены во время подобной прогулки по реке с одной из моих кузин. Становилось поздновато и мы спешили вернуться; было уже половина седьмого, когда мы были около шлюза Бенсон; надвигался вечер.

она. Мне бы ужасно хотелось к ужину быть уже дома.

я. Да и я этого очень желаю.

И я вытаскиваю карту, чтобы определить точнее, сколько нам остается до дому. Оставалась одна миля до ближайших шлюзов — Валингфорд, и оттуда еще пять миль.

— Прекрасно! ближайшие шлюзы, значит мы пройдем еще до семи часов, а там останется только один еще.

И я принялся сильно грести. Прошли мост, я спрашиваю кузину, не видит ли она шлюзов.

— Нег не вижу, — отвечает она.

Прошло еще минут 5—10, я снова прощу ее посмотреть.

— Положительно нет! Даже и признаков никаких близости шлюзов не вижу.

— Да вы как... вы понимаете ведь, что такое шлюзы и уверены, что сумеете узнать, если увидите, что это шлюзы? — говорю я робко, боясь рассердить ее этим вопросом. Но она все же обиделась и ответила:

— Смотрите сами, тогда вы узнаете лучше.

Тогда я оставил на минуту весла и пристально поглядел вперед: передо мной на целую версту расстилалась темная поверхность реки, и нигде ни тени, ни малейшего намека на шлюзы.

— Не заблудились ли мы? — спросила меня спутница.

Но я не мог себе представить, чтобы это было возможно, — разве мы попали со стороны запруды и едем прямо стремглав в бездну.

Подобное предположение не только не успокоило мою кузину, но напротив, она взвизгнула, как визжат павлины и решила, что мы стремимся прямо к погибели, и это ей в наказание за то, что она согласилась со мной ехать. Я находил, что наказание уж слишком суровое, но она только ответила на это еще одним желанием, — чтобы гибель наша совершилась поскорее. Я старался ей всячески выяснить, что вся суть в том, что я недостаточно сильно гребу, следовательно, не так быстро поэтому и подвигаемся.

— Теперь уже наверно очень скоро шлюзы!

Мы проехали еще чуть не милю, а шлюзов все нет как нет! Уже и я начал приходить в нервное состояние; еще раз проверил по карте; все так ясно и карта точная, хорошая; да, наконец, я ведь проходил два раза этими местами, знаю же, что тут такое. Между тем что же случилось?! Я уж начинаю думать, не снится ли это все мне — быть может я преспокойно дома, на своей постели, сплю и вижу сон, а проснусь и окажется, что уже десять часов утра. Я спрашиваю у кузины:

— Вам не кажется, что мы спим?

она. Я только что собиралась вас спросить — не во сне ли все это.

И мы внимательно осматриваемся и глядим друг на друга, чтобы убедиться, который из нас действительно спит и кто шутя, притворяется спящим, так что становится даже занимательно.

Я продолжал грести и все ничего не видел. Река темнела все более и более, в ночной тиши все как-то становилось фантастичнее, таинственный мрак глядел отовсюду, и невольно вспоминались разные водяные, гномы, блуждающие огоньки, духи гор и оборотни, и русалки, заманивающие в водовороты и омуты. Становилось немного жутко, как вдруг раздались знакомые, и на этот раз благословенные, звуки мальчишеской песенки: «Поглядите, как одет, вот так шик!» [Шутка английских уличных мальчишек, которой они непременно провожают каждого прохожего, чей костюм хоть немного отличается от прочих.], которую играли на концертино.

В обыкновенное время звуки концертино меня вовсе не пленяют, но в тот вечер нам обоим они показались сто раз слаще лютни Аполлона и голоса Орфея. Какая-нибудь нежная мелодия, безукоризненно исполненная, быть может, послужила бы нам великим утешением, но вариации известной уличной песенки, воспроизведенной на испорченной, шипящей и свистящей гармонике, произвели весьма реальное, успокоительное действие. Звуки все приближались и вскоре лодка, с которой они исходили, прошла бок о бок с нашей; там сидела компания фабричных, выехавших покататься при лунном свете (хотя луны и в помине не было, но они в том не виноваты).

Никогда в жизни не встречал я более симпатичных людей. Я их окликнул:

— Не можете ли мне указать, как проехать к шлюзу Валингфорд? Я чуть не два часа ищу его.

— Валингфорд! Да Господь с вами! Уже более года, как этот шлюз снят и уничтожен совершенно, сударь!.. Вы уже у самого Клива теперь. Каково, Биль? Вот чудак-то, прости Господи, ищет, чего нет!

Я готов быль кинуться и обнять их всех там за добрую весть, но течение было в том месте слишком сильное, и я должен быль удовольствоваться простыми и холодными фразами вежливости, которые были, увы, слишком слабы для выражения моих чувств.

Мы долго их благодарили, похвалили вечер, пожелали им приятной прогулки. Кажется, я даже пригласил их всех на неделю к себе; погостить а кузина уверяла, что мать моя будет в восторге их видеть у себя. Затем они пропели хор из Фауста, а мы поплыли дальше и, несмотря на все наши злоключения, все же к ужину были уже дома.

ГЛАВА X

Первая ночь. — Под крышкой. — Призыв на помощь. — Дух противоречия, свойственный самоварам; как его побеждают. — Ужин. — Как найти мудрость. — Нужен остров: желательно в Тихом океане, поюжнее, удобно обставленный и пустынный. — Смешное происшествие, случившееся с отцом Жоржа. — Беспокойная ночь.

Нам, т. е. мне и Гаррису, тоже уже начинало казаться, что шлюзы Бель-Вейр ушли тоже куда-нибудь. Лодка наша кажется неимоверно тяжелой и дорога чрезвычайно длинной. Наконец-то шлюзы пройдены в половине восьмого, мы все садимся в лодку и подводим ее к левому берегу, чтобы ошвартоваться. Сначала мы хотим направиться в очаровательное место тут по близости, где можно прекрасно расположиться в одной из красивых бухточек, которыми там изобилует речной берег, но стремление к «очаровательным видам» у нас значительно слабее, чем было поутру, при начале нашей поездки и, говоря правду, нам решительно было все равно, будут ли красивые местности и живописные берега или нагруженные углем лодки и газовый завод возле нас — лишь бы провести спокойно ночь; не до пейзажей, когда все желания сводятся к тому — как бы поужинать и заснуть.

Мы останавливаемся в маленькой бухточке под громадным вязом, к корням которого привязываем лодку и, отказавшись от чаю, для сокращения возни, собираемся ужинать. Но Жорж возражает, говоря, что, пока еще не совсем стемнело, надо устроить тент над лодкой, а то потом ничего не увидим и нельзя ничего устроить.

Соглашаемся все приладить и устроить, чтобы тогда уже с чистою совестью приняться за: ужин.

Оказывается однако, что укрепление этого полотна над нашими головами требует большой точности и стоит гораздо больших хлопот, чем может казаться с первого взгляда. Надо! сначала укрепить на лодке пять железных дуг, — вроде ворот в крокете, но громадных размеров, — а на эти дуги натянуть полотно, которое следует привязать снизу к дугам. Мы думаем, что все это дело нескольких минут, но не тут-то было.

Во-первых вставить эти дуги в назначенные для них в бортах лодки гнезда, вовсе не легко и не безопасно: затем оказывается, что не туда вставлено; отчаянная борьба завязывается, чтобы их вытащить; вставляем в новые места, но прутья эти складные и поминутно складываются не в ту сторону, куда надо, зацепляют и ущемляют различные более или менее чувствительные части вашего тела, а не то, поворачиваясь, ударяют вас по голове. Наконец, с остовом этим покончено: надо натягивать полотно, Жорж развертывает его и привязывает один конец к носу; среднюю часть должен прикрепить Гаррис и другой конец — я. Жорж справился очень скоро, но я своего конца ждал очень долго, потому что Гаррис непонятным образом и совершенно неизвестно, зачем и как, но вместо того, чтобы привязывать полотно к прутам — очутился сам весьма основательно и старательно обмотанный и увязанный в холст, который должен был простираться над нашими головами. Положим, это дело было для него совершенно новое, но чтобы так устроиться, вопреки здравому смыслу, как то сделал Гаррис, — на это нельзя даже придумать никакого объяснения. Но, по врожденному у каждого англичанина праву на сохранение своей свободы, Гаррис, сделав нечеловеческое усилие, высвободился из своего связанного положения, при чем опрокинул Жоржа (как я после узнал).

Жорж «поблагодарил» как следует и, желая помочь, запутался и сам. Так как мне по моей неопытности, сказали стоять и не двигаться в ожидании моего конца холста, то я ничего не знал из происшедшего, а смиренно ждал, в сообществе Дика, на указанном месте. Мы видели, что полотно сильно колыхалось, качалось, но, думая, что все это так и должно быть, по правилам искусства, терпеливо ждала, в молчании, своей очереди.

Со дна лодки доходили какие-то сдавленные звуки, — вероятно в силу утомительной работы, думал я, и ждал пока дело упростится, чтобы принять в нем участие. Между тем, дело, по-видимому, осложнялось; наконец, вынырнула откуда-то голова Жоржа, и он крикнул:

— Подайте хоть руку, бездельник! Чего вы стоите там, как мумия, и дела вам нет, что мы тут готовы задохнуться!

Я никогда не могу никому отказать в помощи, и я был тотчас же к их услугам, да и пора было, т. к. у Гарриса лицо уже стало сине-багровое.

С полчаса еще мы все яростно работали, наконец все было готово и вполне прилично; тогда дан был сигнал к ужину.

Котелок для чая поставили мы на носу, сами отправились на корму, решив не обращать на него никакого внимания и приготовлять все для ужина. Это единственное средство подогреть самовар на реке; если только эта хитрая штука заметит, что вы за ней следите — никогда она не запоет, но стоит вам отойти, или начать закусывать, делая вид, что вы совершенно о чае не думаете (даже не следует и издали смотреть на него), — то вы вскоре услышите, как самовар зашумит, с нетерпением ожидая, когда вы заварите чай.

Если вы очень торопитесь, то попробуйте громко начать выражать вашу нелюбовь к чаю; присядьте ближе и погромче скажите:

— Мне вовсе не нужно чаю! а вам, Жорж?

А Жорж отвечает:

— Нет, я боюсь его, это нездорово, лучше выпить лимонаду!

Увидите, что самовар совершенно погаснет.

Мы прибегаем к такой увертке, и чай готов одновременно со всеми нашими приготовлениями; мы зажигаем фонарь и наклоняемся над нашими припасами.

Вероятно потребность в этом ужине (или обеде) была порядочная, т. к. в течение 35 минут ничего ровно не слышно было у нас, кроме бряканья тарелок, стука ножей и вилок, звона стаканов и равномерного движения четырех челюстей с здоровыми зубами. Через 35 минут Гаррис отдувается, перекладывает ноги и отваливается. Через пять минут с таким же чувством удовлетворения отдувается Жорж и бросает свою тарелку на берег.

Минуты через три после него, Дик показывает признаки удовольствия, впервые после от обеда, затем ложится на бок и вытягивает лапы. Я, в свою очередь, отпыхиваюсь тоже, и с чувством полного удовлетворения ухожу совсем на корму, при чем задеваю головой даже за одну из железных дуг, и никакого звука негодования не вырывается у меня. Я не придаю этому никакого значения.

Вообще, какие хорошие мысли являются, когда! человек сыт! Как доволен бываешь и людьми и собой! Мне не раз доводилось слышать, что опытные люди говорят, что чистая совесть делает человека вполне довольным и счастливым; но, по моему, сытый желудок оказывает ту же услугу, но достигается с меньшими затратами. После сытного обеда и хорошего пищеварения чувствуешь себя преисполненным великодушия и доброты; сердце стремится преодолеть все препятствия, и самые благородные порывы зарождаются в душе.

Это влияние наших органов пищеварения на наши умственные и душевные способности, право, очень замечательно! Мы не можем ни отдыхать ни работать без разрешения нашего желудка: он диктует нам все наши поступки. После яиц и ветчины он говорит: «Работай».

После бифштекса и портера: «Спи».

После чашки крепкого чая (две ложечки чаю на чашку и чтобы настаивалось не долее трех минут) он говорит нашему мозгу:

— Встрепенись! покажи всю силу твоих способностей; будь красноречив, глубок, нежен; смотри на жизнь ясными глазами; мыслям придай быстрые крылья, которые помогут им парить в высоте, поднимаясь над суетой мирской к надзвездным мирам.

После горячих булок желудок предписывает: будь бездушен, неповоротлив, как скот на поле, без мысли, с тупым, скучающим выражением, без проблеска жизни в глазах.

После водки, выпитой в изрядном количестве, приказывает быть бестолковым, смеяться, бормотать нелепости, произносить нечленораздельные звуки; выделывай всякие глупости, заставляй хохотать над тобой и покажи, каким непроходимым дураком может быть человек, потопивший ум и волю в нескольких рюмках алкоголя!

В сущности, мы не более как рабы нашего желудка, нечего рассуждать о какой-то справедливости и нравственности: просто следите за вашим желудком и держите его на надлежащей диете и увидите, что добродетель и равновесие воцарятся в вашем сердце, безо всякого усилия даже с вашей стороны. Поверьте, что без всякого труда вы будете доблестным гражданином, любящим супругом, нежным отцом и вообще достойным и благородным человеком.

Перед ужином мы все были скверно настроены, придирались, ворчали; а после него мы уселись дружно, с лучшими взаимными чувствами, не исключая и собаки; мы все любили не только друг друга, но и весь свет.

Повернувшись как-то, Гаррис наступил на ногу Жоржу; случись это до ужина — Жорж не преминул бы произнести массу самых горячих пожеланий по адресу Гарриса и высказал бы самые жестокие мысли. А теперь он мягко заметил:

— Эй дружище, потише, не забывайте, что у меня есть ноги.

Гаррис, наверно, крайне недовольным тоном закричал бы:

— Мудрено не давить ноги, когда приходится вращаться на пространстве десяти шагов вокруг его стула! Люди, имеющие такие громадные ноги, не должны бы вовсе помещаться в лодку средних размеров! Повесил бы ноги свои на стену! и т. п.

Вместо подобных выражений из уст Гарриса, после ужина, послышалось:

— Ах, как мне досадно это, мой друг! но надеюсь, что я не слишком вас заставил страдать?

жорж. О, нет, нисколько, да это моя вина.

гаррис. Нет, уверяю вас, что вина моя.

Диалог крайне трогательный и приятный. Затем мы закуриваем трубки и наслаждаемся ночной тишиной.

жорж. Отчего нельзя постоянно жить так; вдали от света, его искушений и пороков, ведя мирную и спокойную жизнь, с сознанием хорошо проведенного времени.

я. Да, это мечта всей моей жизни.

И вот, мы пускаемся развивать разные планы будущей жизни, намереваясь вчетвером отправиться на какой-нибудь необитаемый остров, где будем жить среди лесов.

гаррис. Но я как-то слышал, что необитаемые острова всегда бывают сырые, а ведь это серьезное неудобство.

жорж. О, нет! Если они хорошо осушаются проведением дренажных труб и канав, то ничего.

Мы продолжаем болтать и, между прочим, Жорж вспоминает одно потешное приключение, героем которого был его отец. Будучи тогда еще молодым человеком, он как-то путешествовал с другими молодыми людьми в Валлисе; они остановились в маленькой гостинице, где были уже другие путешественники. Все провели вечер очень весело вместе и разошлись очень поздно; отец Жоржа с товарищем должны были спать в одной комнате, каждый на своей кровати. Взяв свечу, они пошли в свою комнату, но, при входе туда, свеча как-то выскочила из рук, упала и погасла, и друзья должны были отыскивать свои постели и раздеваться в темноте; вместо того, чтобы улечься каждый на свое место, они оба, не подозревая того, набрели впотьмах на одну и ту же кровать, но с разных концов, и ноги одного пришлись на подушке другого. Первое время оба молчали; наконец отец Жоржа заговорил:

— Эй, Джо!

джо. Что тебе, Том? (голос его слышался с противоположного конца кровати).

том. В моей постели кто-то лежит: рядом с моей головой чьи-то ноги.

джо. Вот странно-то! Представь себе, что и у меня тоже кто-то есть!

том. Что же ты предполагаешь делать?

джо. Да выселю его отсюда.

том. Ну, и я то же думаю сделать.

После недолгой борьбы два тяжелых тела грохнулись на пол; затем раздался жалобный голос:

— Послушай-ка, Том!

— Ну, что же?

— Как ты справился со своим незнакомцем?

— Да, сказать правду, меня выбросили из кровати, так что я шлепнулся прямо на спину.

— Вот тебе раз! Да ведь и я также! Ну, уж гостиница, могу сказать! Как тебе она нравится?

гаррис. А как называлась эта гостиница?

жорж. «Свинья и Чертополох». А что?

гаррис. Это не то название.

жорж. Что вы хотите сказать?

гаррис. Да очень странно, что совершено такое же приключение случилось с моим отцом в одной гостинице. Я не раз слышал, как отец рассказывал о нем, и подумал, что оба эти происшествия случились в одной и той же гостинице.

Поболтав, мы в десять часов собрались спать; я надеялся отлично уснуть, потому что чувствовал себя совершенно разбитым. Обыкновенно я раздеваюсь, кладу голову на подушку, и, тотчас вслед за этим, кто-то уже стучится в мою дверь, говоря: половина девятого. Но на этот раз словно все сговорилось, чтобы не дать мне отдохнуть: новизна положения, жесткая скамья, стесненная и неудобная поза (голова на одной скамье, а ноги под другой), плеск воды вокруг лодки, ветер, шумящий ветвями — все это мешало мне и не давало успокоиться. Насилу-то я уснул на несколько часов, но за это время что-то отчаянно сверлило мне спинной хребет. Я спал и видел во сне, что проглотил как-то золотой, и вот буравчиком просверливают мне спину, чтобы его достать. Я старался уверить, что это крайне неделикатный способ обращения со мною, что пусть подождут и поверят мне до конца месяца только, а там я уплачу, но меня не хотели слушать и требовали возвратить золотой немедленно, при чем так засверлили буравчиком, что я проснулся. В лодке было страшно душно, и у меня болела голова; я подумал, что лучше подышать свежим воздухом, и стал одеваться, при чем брал вещи как попало — одежда моя лежала вместе с одеждой Жоржа и Гарриса, в одной куче. Одевшись, я вышел на берег; ночь была дивная! Луна зашла, и на землю с небес глядели лишь звезды, которые вероятно во время нашего сна беседовали с землей в ночной тиши.

Эти странные звезды, светлые и холодные, как-то невольно наполняют душу почтительным ужасом. Ночью мы словно дети, слабые ножонки которых завели их в темный храм какого-то неизвестного божества: мы дрожим под сводами храма, где гулко отдается эхо и куда еле проникает рассеянный свет. В этом состоянии, между страхом и ожиданием чего-то, не решаешься поднять глаз, боясь, как бы не увидать чего-нибудь ужасного.

А в то же время, какой успокоительной силой обладает ночь! Перед ее величием совершенно исчезают наши маленькие печали.

День всегда богат заботами и печалями; сердца наши бывают исполнены дурных намерений и горьких мыслей. Весь мир кажется нам жестоким и порочным; но вот спускается ночь и, как любящая мать, тихо прикладывает руку к нашему разгоряченному лбу, поворачивает к себе наши заплаканные лица и улыбается. Она не говорит ничего, но мы понимаем, что она хочет сказать, и, склоняя наши усталые и горячие головы к ней на грудь, забываем о своих печалях.

Иной раз горе наше уже слишком глубоко, слишком ярко, и мы стоим перед лицом ночи без слов, лишь стонами выражая свою скорбь. Сердце этой богини полно сострадания и участия к нам и, желая смягчить наше горе, она берет нас за руку, и вдруг вселенная начинает казаться нам все меньше и меньше, и наконец становится совершенно незаметной для наших глаз. На черных крыльях Ночи, мы проносимся мимо Высшего Существа, пред ослепительным светом Которого вся человеческая жизнь ясна, как книга, и мы узнаем, что боль и скорбь — Божьи ангелы. И только увенчанные мученическим венцом могут смотреть на этот ослепительный свет; покидая его, — они не должны ни говорить, ни открывать никому этой тайны.

В очень давние времена через какую-то странную местность проезжало несколько рыцарей; дорога шла по густому лесу, где между могучими стволами деревьев рос частый терновник, и крепкие ветви терновых кустов были так перепутаны, что несчастные путники, зачастую, оставляли клочья своего тела на них. Листва дерев была к тому же так густа, что ни единый луч света не проникал сквозь нее, чтобы хоть немного осветить дорогу. Во время пути один из рыцарей заблудился и пропал; товарищи горевали и оплакивали его, как умершего. Дойдя до цели своего пути, до хорошенького замка, рыцари провели там много веселых дней. И вот, однажды вечером, когда они сидели у огня, в большой зале, наливая большими стаканами вино, перед ними явился пропавший товарищ и поклонился им. Одежда на нем была в лохмотьях, как у нищего, нежное тело его было все в ранах, но лицо его сияло какой-то необычайной радостью.

Его засыпали вопросами, и он поведал, как, сбившись с пути, бродил он долгие дни и ночи, пока истомленный и израненный, не свалился на землю, ожидая смерти. В эту минуту сквозь этот мрак и чащу вышла к нему высокая девушка, взяла его за руку и повела по незнакомым ему совершенно кружным тропинкам, выше мрачного леса, к какому-то свету. И наш рыцарь увидел такое лучезарное и чудное видение, что позабыл свои раны и почувствовал, что входит в какое-то светлое царство, где радость безмерна, как безмерны глубины морские.

Видение исчезло и рыцарь преклонил колени, чтобы поблагодарить своего святого, за то, что он заблудился в лесу и благодаря этому имел счастье встретить сокрытое там нежное видение.

Имя этому мрачному лесу — Отчаяние. Что же касается видения, явившегося нашему рыцарю — то мы ничего не можем открыть относительно его имени и смысла.

ГЛАВА XI

Как однажды Жорж случайно поднялся спозаранку. — Жорж, Гаррис и Дик не ценят холодную воду. — Геройское решение Джона. — Жорж и его рубашка; история с нравоучением. — Гаррис за повара. — Взгляд на историческое прошлое, применительно к школам.

Поутру я проснулся в шесть часов и увидал, что и Жорж тоже уже не спит; несмотря на наши весьма похвальные попытки уснуть еще — мы никак не могли этого достигнуть. Если бы была какая-нибудь особенная причина, ради которой нам необходимо было бы встать и одеться, мы наверно только могли бы взглянуть на часы и заснуть бы тотчас снова, вплоть до десяти часов; но так как у нас решительно не было ни малейшей надобности подниматься ранее, как часа через два, и было бы нелепо вставать теперь, то мы почувствовали, что можем погибнуть, если пролежим еще хоть пять минут лишних.

Жорж рассказал, как, года полтора назад, он испытал еще горшую участь, когда еще жил у никоей г-жи Гиппинг; в один прекрасный вечер часы его остановились на четверти девятого. Жорж не заметил этого и не завел их, ложась спать, но, не глядя на них, преспокойно повесил их, как всегда, над своей головой.

Дело было зимой, когда дни стояли самые короткие, да еще и туманные были на ту пору, так что было совершенно темнехонько, когда Жорж проснулся и, поднявшись на постели, взял свои часы, которые показывали четверть девятого.

— Все святые угодники и ангелы, помогите! Как же быть, когда мне в 9 надо быть в городе! Отчего это меня не разбудили!

Он бросает часы, соскакивает с кровати, моется, одевается, бреется с холодной водой, так как некогда дожидаться горячей, и снова глядит на часы. От толчка ли данного им, или от чего другого — Жорж не знает, — но они показывали теперь без двадцати девять. Жорж схватил их и бросился, вниз. Тишина и мрак в гостиной: ни огня, ни завтрака.

— Однако это скверная шутка со стороны хозяйки, — думает Жорж и утешается мыслью, что он отчитает ее, вернувшись со службы вечером. Схватив пальто, шляпу и зонтик, он стремглав к двери: все еще основательно заперто. Жорж «благословляет» хозяйку, называет ее «старой лентяйкой» и находит очень странным, что люди не встают вовремя; отодвинув задвижку и отомкнув замок, наконец Жорж убегает. Пробежав довольно далеко уже, он заметил, что ему попадается слишком мало людей и вообще на улицах пусто, темно и все лавки закрыты.

Положим, утро очень темное, туманное — но ведь по этой причине еще не прекращают занятий и жизнь не останавливается. Ведь вот он идет же на службу, почему же другие считают себя вправе оставаться в постели, по случаю тумана!!! Он дошел до Гольборна: нигде даже шторы не подняты; ни одного омнибуса не видно, не встречается ни одного прохожего: вдали какие-то три человека, но один из них — полицейский, другой идет рядом со своим жалким кэбом, а третий везет тележечку с капустой и др. овощами. Жорж вынул часы — у него было без пяти минут девять; он остановился, потрогал себя за руки, за ноги, пощупал свой пульс, потом, с часами в руках, подошел к полицейскому и спросил, который может быть теперь час.

— Который час? — повторил полицейский, подозрительно смерив взором Жоржа с ног до головы. — А вот послушайте, сейчас пробьет.

Жорж прислушался и сосчитал удары соседних башенных часов.

— Да ведь пробило всего три часа! — обиженным тоном сказал Жорж.

полицейский. Сколько же вы хотите, чтобы они пробили.

жорж (показывая ему свои часы). Но ведь девять!

полицейский (грубо). А вы знаете, где вы живете?

Жорж подумал и сказал свой адрес.

полицейский. В таком случае, послушайтесь моего совета. Ступайте преспокойно домой, вместе с вашими странными часами, и не показывайтесь больше никому на глаза.

Жорж, не говоря более ни слова, отправился домой.

Вернувшись, он думал было раздеться и лечь снова, но, сообразив, что придется опять вставать, одеваться и т. п., предпочел сесть в кресло и уснуть сидя. Но заснуть никак не удавалось, спать совершенно не хотелось; он зажег лампу, взял шахматы и сыграл одну партию. Но это не доставляло ему особого удовольствия, и он, бросив шахматы, попробовал читать, но и чтение не интересовало его; он надел пальто и пошел прогуляться. Повсюду тишина и пустота. Встречавшиеся полицейские смотрели на него с нескрываемым недоверием, наводили на него свет своих фонарей, следили за ним и привели всем этим его в такое состояние, что он начал думать, не совершил ли уж он чего-нибудь очень дурного. Жорж начал прятаться по темным углам, уходил в переулочки и всячески стал избегать встреч с чинами полиции. Но именно такое-то поведение и усиливало еще более подозрительность и бдительность полицейских, которые, находя его в темных закоулках, заставляли выходить оттуда, подходили, осматривали и спрашивали его, что он там делал.

Он отвечал:

— Я вышел пройтись (заметьте, что было четыре часа утра).

На него смотрели с удивлением и никто ему не верил. Два переодетых агента провожали его до дома, чтобы убедиться, действительно ли он живет там, где сказал.

Увидя, что он отпер своим ключом входную дверь и вошел, они остановились напротив и осмотрели весь дом.

Жоржу пришла фантазия развести огонь и приготовить себе завтрак, чтобы убить время; но что бы он ни брал в руки — лопаточку для угля, ложку, и т. д. — все падало из рук, и получался такой шум, что Жорж начал бояться, как бы хозяйка не проснулась и, вообразив, что забрались воры, не послала за полицией. Нервы его были так натянуты, что он уже представлял себя арестованным и отведенным в участок. Вот уже и дело его разбирается, присяжные не принимают никаких объяснений и вот он осужден на двадцать лет каторги! Мать его наверно не переживет этого горя! Жорж оставляет свои приготовления завтрака, заворачивается в плащ и ждет до половины восьмого прихода г-жи Гиппинг.

Это послужило ему таким уроком, что с тех пор он никогда более не вставал слишком рано.

Пока Жорж рассказывал мне эту правдивую историю, мы сидели завернувшись в одеяло; когда он окончил, я попробовал разбудить Гарриса веслом; третий удар произвел, наконец, свое действие: не просыпаясь, он повернулся на другой бок и проворчал:

— Да, хорошо, я сию минуту встану, принесите мне мои ботинки со шнуровкой.

При помощи багра, мы поясняем ему, где он находится; тогда он быстро поднимается на своей постели и кидает, как мячик, через всю лодку Дика, спавшего сном праведника на его животе.

Затем мы снимаем парусиновый навес и все четверо принимаемся разглядывать воду; накануне предполагалось рано встать, сбросить поскорей одеяла и окунуться в реку, чтобы освежиться и ободриться на целый день.

Но теперь, при свете дня, мысль эта не казалась уже такой соблазнительной. От воды тянуло холодом, ветер свистел, и самый вид реки приводил в дрожь.

— Ну-с! кто же из нас первыми решится окунуться? — спросил Гаррис.

Из-за первенства в данном случае драться никто не собирался: Жорж, выразивши накануне намерение искупаться ранним утром, теперь поспешил отойти от борта, чтобы надеть носки; Дик почти невольно испустил такое рычанье, которое ясно показывало, что одна мысль о купанье уже приводила его в ужас; Гаррис заметил, что опуститься-то в воду хорошо, но очень трудно будет обратно попасть в лодку, — повернулся и стал искать необходимую часть своего туалета. Что касается меня, то я не без сожаления отказался от этого намерения, хотя особенного расположения нырнуть в реку у меня, признаюсь, не было: там наверно и пни, и камни, и травы всякие на дне, и я решил прибегнуть к среднему выводу — пойти на берег и побрызгать себя немного водой. Поэтому, взяв полотенце, я вскарабкался на берег и как змея скользнул по толстой ветви, свесившейся над рекой. Было очень холодно, ветер резал, как ножами, и у меня исчезло всякое желание даже и брызгать на себя воду.

— Лучше вернусь на лодку и оденусь, — подумал я, и, повернувшись с этою целью, только что хотел соскользнуть на берег, как проклятая ветка обломилась и вместе со мной и с полотенцем шумно полетела в воду.

Наглотавшись вдоволь Темзы и едва справившись с течением, я, отфыркиваясь и отплевываясь, предстал перед удивленными товарищами.

— Клянусь Юпитером, ведь это Джон! Каков молодчина, уже выкупался! Не ожидал от него столько храбрости! — говорил Гаррис.

— Что, хорошо? — спросил Жорж.

— Восхитительно, — сказал я, фыркнув, — я бы никогда не простил себе, если бы пропустил этот случай; отчего бы вам не попробовать, право? немножко решимости только!

Но я не мог их убедить.

Пока мы одевались, случился презабавный эпизод.

Так как я прозяб, то, желая поскорее одеться, впопыхах схватил рубашку и уронил ее в воду. Меня это взбесило, особенно потому, что Жорж принялся хохотать, хотя, в сущности, ничего тут смешного, по моему, не было. Я это и заметил, но Жорж только пуще заливался; никогда я не видал, чтобы человек мог так смеяться.

Я окончательно вышел из терпения и объявил ему, что он болван, идиот, маньяк какой-то, и т. п. Веселью его не было границ.

Выудив, наконец, рубашку, я заметил, что это вовсе и не моя, а по ошибке взятая мною сорочка Жоржа. Тут уж и я не мог удержаться от хохота, и чем дольше я смотрел на мокрую сорочку Жоржа и ее владельца, который извивался от смеха, тем веселее становился сам, и наконец от смеха опять уронил в воду сорочку.

жорж (испуская каткие-то нечленораздельные звуки). Не отправитесь ли вы сами за нею?

Между взрывами смеха я едва могу ответить ему только:

— Это не моя вовсе, это ваша сорочка.

Никогда в жизни не видал я такой быстрой перемены в выражении лица, как у Жоржа в ту минуту.

— Как! — воскликнул он, вскакивая на ноги. — Что же вы дурака ломаете! Неужто вы не можете быть осторожнее, черт вас возьми совсем! Да неужто не могли вы одеться на берегу, чего вы в лодку-то залезли?! Передайте мне багор.

Я старался обратить его внимание на смешную сторону всего приключения, но напрасно; бывает, что Жорж не может понять самой обыкновенной шутки.

гаррис. Я предлагаю приготовить на завтрак яичницу, и сделаю ее сам, так как это одна из моих специальностей на всех пикниках и прочих увеселительных прогулках.

Судя по его словам, все, кому доводилось пробовать его стряпню, уже не могли потом жить без нее.

У нас от его рассказов уже потекли слюнки, и мы поспешили ему подать спиртовую плиту, сковородку, яйца и все, что было годного в корзине, прося его тотчас же приняться за дело.

Предстояло прежде всего разбить яйца, при чем особенно трудно оказалось разбивать их так, чтобы яйца попали на сковородку, не запачкав ему брюк и не залившись в рукав.

Наконец он благополучно выпустил шесть штук и присел над спиртовой плитой на корточки, чтобы мешать яичницу.

Насколько мы могли судить, работа эта была очень утомительная. Приближаясь к плите, он всегда обжигался, бросал все, что у него было в руках, отряхивал пальцы и проклинал кухонную утварь. И когда бы мы на него ни взглянули — всегда видели эти приемы. «Вероятно, это обязательно», — думали мы.

Мы не имели понятия о выпускной яичнице и предполагали, что это какое-нибудь кушанье краснокожих или жителей Сандвичевых островов, приготовление которого требует танцев, колдовства и заклинаний. Дик, слонявшийся около плиты, задел немного носом ручку сковородки; сало, в котором пеклась яичница, брызнуло на него, и он тоже завертелся и заворчал. Вообще эта стряпня представляла крайне интересное зрелище, и мы очень огорчились, когда она закончилась.

В результате получилось совсем не то, что обещал Гаррис, да и слишком мало, сравнительно с затраченным на приготовление кушанья, трудом.

На сковородку было вылито шесть штук яиц, а получилась одна ложечка какой-то подгоревшей смеси, совсем даже не аппетитной!

гаррис. Это уже вина сковородки. Если бы у нас была газовая кухня и маленькая кастрюлька — все было бы иначе и удалось бы прекрасно.

Мы порешили больше не затевать яичницы, пока у нас не будет под руками этих могучих подспорий кулинарного дела! За время нашего завтрака солнце стало греть сильнее, ветер стих и утро сделалось как нельзя лучше.

Вокруг ничто не напоминало нам о XIX веке; глядя на все окружающее, можно было подумать, что целый ряд столетий, протекших между этим утром и другим, навсегда памятным июньским утром 1215 года, вовсе не существовал. Точно мы сами, дети английских поселян, в одежде домашнего тканья, с коротким кинжалом за поясом, стоим и ждем, чтобы услышать чтение изумительного исторического акта, смысл которого передан простым смертным, четыреста лет спустя, Оливером Кромвелем, изучившим его во всех подробностях. Это было в такое же чудное летнее утро, полное солнечного света и ласки, хотя с пробегавшим изредка легким ветерком — предвестником грозы. Король Иоанн ночевал в Донкрофте, и весь день накануне маленький городок Стэнс дрожал от топота конницы, звона оружия, криков офицеров, от дикой ругани и зверских шуток бородатых стрелков с пищалями и иноземных улан, говоривших на странном языке.

Вереницы всадников и вельмож, в блестящих одеяниях, проходили по улицам городка, запыленные и грязные от дальнего пути. Вечером все мирные обыватели должны были открывать свои ворота и двери по первому требованию суровых воинов, и давать им пристанище и стол, самое лучшее и то и другое, — иначе горе и дому и обитателям его! В те смутные времена оружие и сила являлись всем: и судом и присяжными, и палачами, и щадили только тех, кто им не препятствовал.

На базарной площади, вокруг огня, столпились воины баронов. Они весь день пьют и едят, поют безобразные песни, играют и ссорятся, и становятся все шумливее по мере приближения; ночи. Огонь костра бросает причудливые тени на сваленное в кучу оружие и на дикие лица солдат.

С удивлением разглядывают их городские мальчишки, между тем как кумушки пускаются в разговоры с солдатами, так непохожими на поселян, стоящих поодаль, с обычным глуповатым выражением на широких лицах,

Вдали, на прилегающих полях видны лагерные огни; там расположились главные силы со своими начальниками и наемные французы лицемерного Иоанна, которые бродят как хищные волки вокруг.

Улицы заняты караулом и часовыми; на вершинах повсюду огни; так проходить ночь. И наконец занимается утро над долиной старой Темзы, утро великого дня, который должен блестящим образом начать устройство судьбы будущих поколений.

С ранней зари, на том из островов, который лежит ниже по течению и ниже которого мы теперь находимся, раздается гул от движения большого количества рабочих. Они сооружают привезенную накануне беседку; плотники наскоро сколачивают длинные ряды ступеней, а обойщики, приехавшие из Лондона, приготовляют и задрапировывают сукном, дорогими шелковыми тканями и обивают золотом и серебром все постройки. По дороге, вьющейся вдоль берега реки, приближается человек десять сильных алебардщиков, весело разговаривающих и смеющихся; они останавливаются на берегу, отдыхают и ждут.

С каждым часом подходят все новые и новые отряды воинов; их шлемы, кирасы и оружие сверкают на утреннем солнце, и вскоре все видимое пространство покрывается тысячами горячих, боевых коней, сияет блестящим вооружением. Всадники гарцуют, знамена развеваются, колеблемые теплым ветерком. Время от времени кто-нибудь проталкивается и раздвигает ряды: это какой-нибудь барон на своем боевом коне, в сопровождении телохранителей и оруженосцев, пробирается, чтобы стать во главе своих вассалов.

Напротив, на скате холма, собрались испуганные поселяне и группы зевак из соседнего городка; никто из них не знает действительной причины всей этой суматохи и каждый объясняет по-своему представляющееся им зрелище. Некоторые уверяют, что народу будет много пользы из того, что произойдет сегодня, а старики с сомнением качают головами — «слыхали мы, дескать, и раньше уже про эти пустяки!»

Река на всем видимом пространстве покрыта разнообразнейшими суденышками и лодками, каких теперь почти не встречается; всю эту флотилию перевели через пороги сильные гребцы, и каждый старается устроиться пониже к берегу острова, где, в крытых галереях, ожидается король Иоанн, обещавший подписать Великую Хартию. Все эти разнородные группы людей собрались уже давно и ждут; наступил полдень; прошел слух, что Иоанн, этот «угорь», снова ускользнул из рук баронов и убежал со своими наемными воинами, подготовляя что-то совершенно другое, и отнюдь не обнаруживая, желания подписать хартию свободы своего народа. Но нет, — напрасно бы он стал укрываться: рука, которая легла ему на плечо, на этот раз была из тяжелых! Вот вдали по дороге виднеется облачко пыли, которое, приближаясь, все увеличивается; уже ясно слышен топот лошадиных копыт, и великолепный отряд всадников, в блестящих костюмах, показывается среди собравшихся войск. По бокам этой группы ехали верхами конные воины баронов, а в центре ее король Иоанн. Он направляется к ожидающим его лодкам, и важнейшие сановники идут ему навстречу. Король кланяется, обращается к ним с сладкой улыбкой и медоточивыми речами: можно подумать, что он отправляется на обед, дающийся в честь его. Но в ту минуту, как он готовится сесть в лодку, взгляд его скользнул по наемным французским солдатам и по лицам суровых баронских воинов.

Разве уже поздно? Сильный удар всаднику, так доверчиво едущему с ним рядом, призывный клич своим наемникам, отчаянный залп по этим ничего не ожидающим рядам, — и возмутившимся баронам осталось бы только проклясть тот день, когда они задумали помешать его планам! Другая, более смелая, рука переменила бы, быть может, даже еще в этот момент, направление всего хода ожидавшихся событий. Если бы в ту минуту на месте Иоанна был Ричард Львиное Сердце — то чаша свободы прошла бы мимо, и независимость Англии отодвинулась бы лет на сто.

Но, перед мужественными лицами английских солдат, у короля Иоанна не хватило смелости; он оставил поводья, сошел с коня и сел в лодку. Бароны последовали за ним, опираясь своими сильными руками в железных перчатках на рукоятки мечей. По команде, все лодки, пышно разукрашенные, медленно двинулись от берега и, борясь с течением, подыхали к маленькому островку, который отныне должен быль называться — «Островом Великой Хартии» (Magna Charta).

Король вышел, и все, затаив дыхание, ждут в гробовом молчании.

И вот раздался взрыв голосов, и всем стало ясно, что краеугольный камень здания свободы английского народа положен, и закладка эта скреплена королевской печатью.

ГЛАВА XII

Трудная эпоха в жизни английского народа. — Ночь, проведенная в поисках живописного. — Без пристанища. — Гаррис приготовляется умирать. — Появление ангела. — Влияние внезапной радости на Гарриса. — Маленький ужин. — Завтрак. — Высокая цена горчицы. — Дикая битва. — Майденгид. — Под парусом. — Три удильщика. — Нас берут в компанию.

Я сидел один на берегу, и перед моим умственным взором проносилась вышеописанная картина светлого прошлого, когда раздался голос Жоржа:

— Соблаговолите принять участие в мытье посуды, когда вы вполне отдохнете.

И таким образом от славных, давних дней я был возвращен к прозе настоящего, жалкого времени. Я спустился в лодку и принялся чистить сковороду, отскабливая ее при помощи щепки и пучка травы, после чего вытер ее вымокшей по моей милости сорочкой Жоржа.

Затем мы тронулись и миновали остров Великой Хартии, взглянув на камень, служивший как гласит предание, столом, на котором был подписан этот акт.

Действительно ли Хартия была подписана тут? Говорят иные, что она была подписана на другом берегу. Я не берусь разрубить этот гордиев узел, и в моем скромном суждении присоединяюсь к более распространенному мнению, оставляющему честь подписания за островом.

Река далее кверху, до старого Виндзора, необыкновенно живописна, по берегу тенистая дорога, по которой расположены, в некотором расстоянии друг от друга, очаровательные коттеджи. Дорога приводит к красиво расположенной гостинице, где можно выпить стакан превосходного эля, — впрочем посоветуйтесь лучше об этом с Гаррисом! Старый Виндзор — место в своем роде тоже замечательное; у Эдуарда Исповедника там был дворец, в котором граф Годвин был признан виновным в соучастии в убийстве брата короля. Этот граф Годвин, взяв кусок хлеба, сказал:

— Если я виновен, то пусть я подавлюсь этим хлебом!

Положил хлеб в рот, проглотил и умер от удушения.

За Виндзором река становится уже мало интересной, и снова делается похожей на себя, лишь приближаясь к Бовинэ. Мы с Жоржем тащили нашу ладью от моста Альберта до моста Виктории. Проходя мимо Dammet’a, Жорж спрашивает меня, помню ли я нашу первую экскурсию и нашу высадку в этом месте, в десять часов вечера, когда мы так мечтали о постели?

— О, да! — ответил я. — И много еще пройдет времени, прежде чем я это забуду.

Дело было в субботу, перед четвертным праздником — «Bank Holiday» [«Bank Holiday» — праздничные дни, бывающее через каждые три месяца в Англии.], в августе; мы были все трое голодны и сильно устали и, высадившись, забрали наши мешки, одеяла, пальто, корзину с провизией и отправились искать себе пристанища на ночь. Скоро мы увидели хорошенькую гостиницу, крыльцо которой все было завито вьющимися растениями; но почему-то я вбил себе в голову, что было бы лучше, если бы была жимолость, а не другая зелень.

— Нет, не надо сюда заходить, — говорю я, — пройдем подальше, не найдем ли другого отеля с каприфолием.

Двигаемся дальше и подходим к другой гостинице, тоже очень хорошенькой и закрытой с одной стороны сплошь жимолостью. Гаррис заявил однако, что ему очень не нравится наружность стоящего у дверей слуги, носящего к тому же ужасную обувь! Поэтому мы продолжаем путь дальше. Гостиниц более не встречается. Тогда, встретив какого-то прохожего, мы решили спросить у него, где тут можно остановиться переночевать.

— Но вы теперь оставили все гостиницы позади; поворотите обратно, и на полпути вам встретится гостиница «Олень».

— Там мы были, но нам не нравится, что там нет жимолости.

— Есть другая, на противоположном конце; были ли вы там, — быть может она будет вам подходящая?

гаррис. Туда бы не желательно нам идти; стоявший там привратник очень неприятного вида; я не могу выносить цвета его волос и вида его отвратительной обуви.

— Ну, в таком случае, не знаю, что вы будете делать, так как кроме этих двух гостиниц других нет.

гаррис. Как, других нет?

— Решительно никаких.

гаррис. Черт возьми, однако, что же нам делать?

жорж. Делайте, что хотите, хоть стройте себе гостиницу по своему вкусу, и берите прислугу по мерке, — что же касается меня, то я иду к «Оленю».

Величайшим умам никогда не удается найти на земле свой идеал, к какому бы кругу вещей он ни принадлежал; поэтому мы последовали за Жоржем, сокрушаясь о тщете всего земного.

Достигнув цели, мы вносим свои вещи в сени и оставляем их там. Навстречу выходит содержатель гостиницы.

— Добрый вечер, господа!

жорж. Добрый вечер; нам бы желательно получить три кровати на ночь.

хозяин. Увы! не могу, к сожалению, вас удовлетворить.

жорж. Вы не беспокойтесь, в крайнем случае, мы удовольствуемся и двумя постелями; двое могут спать на одной; не правда ли? — говорить он, обращаясь ко мне и Гаррису.

гаррис. Само собой разумеется!

Отвечая таким образом, он думал, что для меня с Жоржем достаточно одной кровати.

хозяин. Я просто в отчаянии, господа, но у меня нет ни единой свободной кровати в целом доме; у нас и то по двое и по трое на одну кровать приходится.

Подобное заявление, понятно, нас смутило; но Гаррис, как человек бывалый и умевший в затруднительных случаях казаться веселым, принялся хохотать и говорить хозяину:

— Не ломайте себе голову, мы сумеем выйти из затруднения: дайте что-нибудь нам постлать в биллиардной, и мы выспимся там па полу.

хозяин. Извините, но и без того уже в биллиардной спят трое, двое в курильне, так что, как видите, на нынешнюю ночь я никак не могу принять вас.

Мы забираем свой багаж и направляемся в следующую гостиницу. Местечко прехорошенькое, и я не преминул сказать, что по-моему здесь даже гораздо лучше.

гаррис. Да, здесь прекрасно, не надо обращать внимания на этого рыжеволосого привратника, тем более, что он в этом ведь вовсе не виноват.

Продолжая в таком тоне, мы подошли к отелю, из которого хозяин прямо вышел к нам, и, не дав нам еще и рта раскрыть, встретил следующими приятными словами:

— Вы уже четырнадцатая партия, которую я отсылаю прочь, вот уже более часа.

Высказанное нами желание устроиться на эту ночь хоть в хлеву или в угольном сарае — только рассмешило его, так как буквально все уголки у него уже были заняты.

— Не можете ли указать нам какое-нибудь место в деревне, где бы мы могли переночевать.

— Если вы не боитесь спать на голой земле, то по дороге в Итон есть маленький трактирчик, около полу-мили отсюда. Хотя я боюсь рекомендовать его вам....

Мы схватили скорей все свое имущество и помчались в указанном направлении; идти пришлось вероятно около мили, но мы летели как вихрь и едва дышали, когда добежали до кабачка.

Обитатели его оказались довольно грубыми и только осмеяли нас. Во всем доме там было только три кровати, а жило в нем две семьи и семь человек холостой молодежи; один из них, речной матрос, посоветовал нам попытать счастья у бакалейщика, живущего насупротив «Оленя». Мы бросились туда.

Но и там было полнехонько. Какая-то встреченная нами там старушка предложила проводить нас к одной своей знакомой леди, которая сдавала иногда комнаты. Идти было очень близко, но старуха плелась так медленно, что, несмотря на ее доброе желание сократить нам время рассказами о различных болях, ощущаемых ею в спине, мы употребили на дорогу более двадцати минут.

Комнаты все были сняты давно; нас послали в № 27. Там места не нашлось, и отослали нас в № 32. Все было полно и там.

В полном отчаянии вышли мы на большую дорогу.

гаррис (усевшись на корзину с провизией). Я дальше не двинусь; это место мне нравится, и я тут желаю умереть. Прошу вас, Жорж, и вас, Джон, обоих вас прошу обнять за меня мою мать; скажите моим родным, что я их прощаю и умираю счастливым.

В эту минуту явился ангел, в образе маленького мальчика (никогда еще, кажется, более своевременно и, в более удобном виде не являлся ангел). В одной руке у него была кружка с пивом, а в другой какой-то предмет на длинной нитке; этот предмет он ронял каждый раз, как по дороге попадался ему плоский камень, затем он быстро за ниточку дергал кверху, вследствие чего происходили в высшей степени мелодичные звуки, вызывавшие воспоминание о страданиях [Небольшой круглый кусочек кожи, прикрепленный серединой к нитке, сильно намачивается и прилипает к камню, а когда его быстро дернуть кверху за эту нитку, то воздух, находящейся между камнем и кожей, вылетая, и производит этот звук.].

Мы остановили и расспросили этого посланника небес (из последующего видно, что он вполне заслужил это название).

— Не знаете ли вы какого-нибудь уединенного дома, где было бы немного жильцов и при том лучше таких, которые неспособны защищаться; т.-е. старые леди, параличные джентльмены, такие, которых легко напугать и вообще такие, которые уступили бы свои кровати трем молодым людям, готовым на все. Если ничего такого вы не знаете, то не можете ли указать какого-либо пустого свиного хлева, заброшенного сарая или чего-нибудь подобного.

— Ничего такого я не знаю, поблизости, по крайней мере; но, если хотите, пойдемте со мной; у моей матери есть на сегодняшнюю ночь свободная комната, которую она может отдать в ваше распоряжение.

Мы бросились все его обнимать и целовать, осыпали его благословениями, и вообще картина могла бы выйти чрезвычайно трогательной, тем более, что все это освещено было кротким сиянием луны. Но признательность наша выражалась так бурно, что мальчуган не мог устоять и повалился на землю, а мы на него.

Гаррис же так ослабел, под впечатлением такого счастья, что вынужден был прибегнуть к пиву, выпив половину содержимого кружки мальчика, и тогда только пришел в себя и, оставив нам весь багаж, сам помчался вперед.

Мальчуган с матерью жил в небольшом домике из четырех комнат. Мать дала нам поужинать горячей ветчины, которой мы немедленно истребили целых пять фунтов!!! Затем подали нам пирог с вареньем и два чайника чая.

Наконец-то и мы могли пойти спать! В комнате было две кровати; одна — плохонькая, в два фута с дюймами длиною; она осталась за мною и Жоржем, другая — постель маленького мальчика — была предоставлена Гаррису. Мы связались с Жоржем простыней, чтобы не свалиться с кровати, а Гарриса нашли поутру лежащим с вытянутыми и торчавшими на целый метр с кровати голыми ногами. Мы воспользовались этими ногами и развесили на них для просушки после умывания наши полотенца.

Вперед наука — не быть такими разборчивыми при выборе гостиницы, когда судьба занесет в Даммет.

Впрочем, на этот раз ничего особенного с нами не случилось, и мы поднялись выше Острова Обезьян, где и высадились позавтракать. За этим вторым завтраком мы принялись за холодное мясо и тут только увидели, что совершенно позабыли о горчице. Не помню, чтобы когда-либо, ни до ни после, я так сильно мечтал о горчичнице; в обыкновенное время я о ней не думаю больше чем надо, пользуюсь ею очень редко, но в ту минуту, я, кажется, готов был все отдать за горчицу. Не знаю с точностью, сколько именно миров находится в небесном пространстве, но знаю, что я подарил бы их все тому, кто принес бы мне ложечку горчицы, я вообще очень расточителен в такие минуты, когда мне хочется чего-нибудь, чего я не могу достать.

Гаррис разделял со мною непреодолимое желание иметь горчицу, так что, если бы в данную минуту явился кто-нибудь с баночкой горчицы, то он превосходно продал бы ее и разбогател от наших подарков на всю жизнь.

Но, признаюсь вам, мы с Гаррисом удрали бы подальше от берега, как только получили бы всю горчицу.

Зачастую люди, в минуты затруднений, обещают чуть не золотые горы, а потом, обдумав спокойнее, видят, насколько непропорциональны их обещания с ценою требуемого предмета. Я слыхал как-то про одного туриста, поднимавшегося на какую-то гору в Швейцарии, который предлагал чуть не весь мир за стакан пива, а когда добрался до вершины, и там в отеле с него спросили 5 фр. за бутылку пива, то он так возмутился, что написал даже в «Times», и пр. и пр.

На нас недостаток горчицы подействовал удручающе, и мы додали завтрак в полном безмолвии. Жизнь казалась нам пустой и бессодержательной и мы вздыхали, вспоминая счастливые дни нашего детства.

Когда пришла очередь яблочного пирога, то мы немного ободрились, а когда Жорж вытащил со дна корзины жестянку с ананасными консервами и покатил ее по дну лодки, мы почувствовали, что жизнь не так уж плоха и жить стоит.

Мы все трое большие лакомки и очень неравнодушны к ананасу.

Мы рассматриваем красивый рисунок коробки, думаем о том вкусном сиропе, который там заключается, начинаем улыбаться, а Гаррис уже держит наготове ложку.

Но надо сначала взять ножик, чтобы вскрыть жестянку; мы переворачиваем всю корзину, переносим, наконец, все наши вещи на берег, чтобы все встряхнуть и найти ножик, но разве можно найти то, чего нет? Гаррис пробует вскрыть своим карманным ножом, но ломает его и сильно ранит руку. Жорж пытается открыть жестянку ножницами, но ломает их пополам и чуть не выкалывает себе глаз.

Пока они занимались перевязкой своих ран, я пробую, в свою очередь, пробить хоть дырочку в жестянке кончиком багра, но багор выскальзывает, и я падаю в грязную воду между лодкой и берегом, а коробка катится по скамье и разбивает стоящую там чайную чашку. Эти постоянные неудачи однако выводят нас из терпения, мы несем злополучные консервы на берег; Гаррис вооружается острым камнем, а я приношу мачту с нашей лодки.

Жорж держит жестянку, Гаррис наставляет камень острым концом в вершину коробки, а я, раскачав мачту и собрав все свои силы, ударяю ею по камню.

Жорж обязан жизнью в тот день своей соломенной шляпе, которую он бережет теперь (по крайней мере то, что осталось от этой шляпы); и, зимними вечерами, когда в кругу товарищей рассказываются всякие небылицы о разных будто бы испытанных опасностях, Жорж приносит свою шляпу и, показывая ее, повествует о бывшем с ним происшествии, каждый раз с новыми добавлениями и преувеличениями.

Гаррис отделался простой ссадиной. Я взялся тогда за работу и принялся колотить мачтой по коробке до полного изнеможения, тогда меня сменил Гаррис. Сначала жестянка расплющилась, потом превратилась в квадратную, наконец под ударами мачты она принимала формы всех геометрических фигур попеременно, но нигде не получилось ни малейшего отверстия. Гарриса сменил Жорж, и коробка получила, наконец, такую чудовищную, сверхъестественную форму, что он отбросил мачту в сторону, и мы уселись все вокруг этого странного предмета, внимательно его разглядывая. Наверху была большая царапина на коробе, которая походила на насмешливую улыбку; это сходство привело нас в бешенство, и Гаррис вскочил, схватил чудовище и с ожесточением швырнул его на середину реки. Жестянка с ананасом погружается в воду, сопровождаемая нашими ужаснейшими проклятиями. Затем мы вскакиваем в лодку, спешно отчаливаем и плывем, не останавливаясь, до Майденгида. Майденгид слишком нарядное место для того, чтобы быть приятным; его посещают главным образом светские франты, вечно по моде одетые, натянутые, живущие в пышных отелях; это вертеп колдуньи, откуда расходятся в разные стороны, словно морские демоны, — пароходы. Мы быстро минуем Майденгид, потом замедляем ход и любуемся местностью; прибрежные леса еще сохраняют нежность весенней листвы и представляют целую гамму зеленых тонов, благодаря чему пейзаж приобретает какую-то волшебную прелесть. Это одно из самых живописных мест по реке, и мы с сожалением удаляемся из этого глубоко мирного уголка.

Поднявшись по отведенному рукаву реки, мы останавливаемся близь Кукгэма, чтобы напиться чаю: было уже совершенно темно, когда мы проходили через шлюзы; по необыкновенно счастливой случайности поднялся довольно сильный попутный нам ветер. Ветер, как известно, всегда бывает противный, куда бы вы ни направили путь с утра, отправляясь на лодке на целый день, вы гребете против ветра, в приятной надежде, что для вашего возвращения ветер будет попутным, и хорошо будет ехать под парусом. Но после чая ветер изменяет свое направление, и вы всю дорогу должны крепко держаться и работать против ветра вплоть до дома. А если вы забыли парус дома, то ветер будет вам по пути, куда бы вы ни поехали! Ничего не поделаешь! Наши земля — юдоль испытаний, и человек рожден для страдания, как искры — для того, чтобы летать в пространстве.

Но на этот вечер, вероятно, произошла ошибка и ветер направили нам в спину, а не в лицо, как следовало ожидать. Мы решаем отдохнуть и поднимаем парус, пока ветер не заметил своей ошибки. Мои спутники растягиваются в лодке, в созерцательных позах; парус надувается, трещит, и лодка наша летит, как птица.

Я правлю рулем.

Ничто не может сравниться с ощущением, испытываемым, когда идешь под парусами. На крыльях свободного ветра, вы точно несетесь к неведомой цели и чувствуете себя частичкой Природы, а не каким-то несчастным, жалким кусочком земли! Ваше сердце бьется в такт с ее сердцем! Ее мысли — ваши мысли! Вы чувствуете, как она простирает к вам свои объятья и привлекает к себе! Вы не чувствуете своих членов, уши ваши слышать какие-то таинственные голоса. Земля далека и кажется совсем маленькой, а облака, которые вам сродни, так близки к вам, что вы им протягиваете руки.

Река вся принадлежала нам; правда, вдали виднелась какая-то лодка на якоре посреди реки, занятая тремя удильщиками.

Я управлял рулем.

Приблизившись к лодке, мы увидали, что пассажиры были старики; с важным видом они сидели, каждый на своем стуле, и с любовью следили за своими удочками.

Заходящее солнце бросало свой красный, фантастический свет, окрашивало воду, верхушки леса и собравшиеся в кучи облака. Наш маленький парус резко выделялся на небе, залитом багрянцем заката. Спускавшаяся ночь окутывала землю, и позади нас был полный мрак. Мы, точно рыцари какой-нибудь древней легенды, неслись по таинственному озеру, в неведомый край теней, в ту заманчивую страну, где пряталось солнце.

Между тем, в действительности, мы ехали вовсе не в мир теней, а прямо на стариков, сидевших покойно в лодке со своими удочками. В первую минуту мы не могли понять, что случилось, так как парус мешал нам видеть, но по тону и смыслу слов, которые мы услыхали, было ясно, что мы очутились в близком соседстве с людьми, взбешенными тем, что им помешали.

Гаррис опустил парус, и тогда мы увидали, что произошло. Всех троих почтенных джентльменов столкнуло со стульев, и они втроем очутились в куче, на дне лодки. Они делали отчаянные усилия, чтобы подняться и собрать рыбу, разлетевшуюся по всей лодке.

Во время этого барахтанья они отчаянно ругались, употребляя отборные и самые изысканные длиннейшие выражения, в смысле коих трудно было ошибиться. Тут упоминалась вся наша будущность, вплоть до самых отдаленнейших дней, наши семьи и все, что могло иметь какое-либо отношение к нам. Одним словом, это были богатейшие проклятия.

гаррис (обращаясь к удильщикам). Вы бы должны быть нам благодарны за доставленное развлечение, прервавшее ваше долгое уженье, и я не только смущен, но и возмущен, что люди в вашем возрасте до такой степени поддаются гневу.

Но эта речь ничего не поправила.

жорж. Я возьмусь за руль; голова, подобная вашей (обращаясь ко мне), не создана для управления лодкой. Лучше уж предоставить управлять лодкой человеку с менее развитым мозгом, чем находиться под постоянным страхом пойти ко дну.

И сев на руль, он провел нас до Марлоу; там мы оставили лодку близ моста и поместились на ночь в гостинице «Корона».

ГЛАВА XIII

Марлоу. — Аббатство Bisham. — Монахи Madmenham’а. — Дик собирается погубить кошку, но в последнюю минуту решается оставить ей жизнь. — Непристойное поведение одного фокстерьера на сенном рывке. — Наш отъезд из Марлоу. — Внушительное шествие. — Пароходы. — Полезный рецепт стеснять их плавание. — Мы отказываемся от предложения выпить всю реку. — Мирная собака. — Странное исчезновение Гарриса и пирога.

Марлоу — один из самых милых городков на Темзе; маленький, оживленный, и, хотя, в общем, не особенно живописный, но со множеством оригинальных и интересных уголков и закоулков. То уцелевшие арки какого-нибудь древнего здания, то полуразвалившиеся мосты, то еще какая-либо древность заставляют нашу мысль переноситься в те времена, когда Марлоу еще не был завоеван Вильгельмом и находился во владении Альгара Саксонского, получившего его от королевы Матильды; позднее он перешел в руки графов Варвик, а затем лорда Пэджет, этого тонкого и покладистого советчика четырех следовавших один за другим властелинов.

Окрестности городка тоже очень хороши, особенно для того, кто любит пройтись пешком после прогулки на лодке. Река оттуда представляется очень красивой, и на большое расстояние видно, как катится она среди лугов и лесов. Дорогие старые леса Куори-ууд! С вашими узенькими тропинками, извилисто ползущими по разным направлениям, с вашими лужайками и прогалинками, полными аромата чудных летних дней! Как хороши ваши тенистые уголки, из которых, кажется, выглядывают веселые тени прежних времен; как много говорят душе немолчно шелестящие ветви ваших старых дерев!

Поднимаясь выше за Марлоу, местность, пожалуй, еще лучше; около полумили выше расположено древнее великолепное аббатство Бисхэм, стены которого видали тамплиеров и служили приютом королеве Анне, а позднее и королеве Елизавете.

Это аббатство, вообще, полно разных драматических воспоминаний; там есть какая-то спальня, отделанная вышивками, есть потайная комнатка, скрытая в толстых стенах; там по ночам бродит дух леди Хооли, забившей своего мальчика до смерти, и пытается вымыть руки в воображаемом бассейне.

Там же спит и Варвик, этот делатель королей, которому теперь нег никакого дела до таких мелочей, как короли и царства земные! Там же нашел себе местечко и Солисбери.

Прямо на берегу, не доходя еще до самого аббатства, стоит церковь, в которой много памятников и могил, достойных внимания. Здесь, под сенью прибрежных вязов, оставив свой челнок, у берега аббатства, Шелли, живший тогда в Марлоу (там есть еще дом, где он жиль на Вест-Стрите), писал свое «Возмущение Ислама».

Выше по реке стоит Hurley-Weir: я думал не раз, что нам и месяца не хватило бы, чтобы осмотреть все окрестные красоты и достопримечательности! Пройдя шлюзы, сейчас же за ними встречаем «Датское» поле, где эти завоеватели располагались лагерем на полдороге к Глочестерширу. Немного дальше — развалины аббатства Медмангэм, расположенного в необыкновенно живописной извилине реки. Знаменитые монахи этого монастыря или «клуб вечного огня», как их звали в обществе, составляли братство, имевшее девизом: «Поступайте по вашей доброй воле».

Над полуразвалившимся входом аббатства до сих пор еще красуется эта соблазнительная надпись. За много лет до этого контрабандного аббатства с его братством «Непочтительных» шутов, на этом самом месте высился монастырь совсем другого рода: монахи его были серьезны и не походили вовсе на «веселых товарищей», которые появились на том же месте спустя пятьсот лет.

В ХIII в. монахи не носили здесь даже и сукна, а одевались в грубую бумажную ткань; не ели ни мяса, ни рыбы, ни яиц, спали на голой земле и в полночь вставали для совершения церковной службы. Весь день их проходил в работе, чтении и молитве, и мертвая тишина царила в монастыре, потому что ни один из его обитателей не говорил. Это был суровый орден, члены которого вели строгую жизнь в этом очаровательном уголке Божьего Mиpa! И странно, что все окружавшее их — немолчный говор речной волны, шум прорывавшегося ветра, шелест прибрежного тростника — вся эта музыка природы — не дала им более верного понятая о жизни. Они слушали подолгу, целыми днями ожидая звука небесного голоса, и несмотря на то, что голос этот говорил с ними на тысячу ладов в течение многих лет, они его не слыхали!

До следующих шлюзов река еще красива, но уже после них она становится однообразной и выглядит пустынной и тусклой. Маленькие домишки мелких торговцев, бедные и без всякой архитектуры, представляют мало интереса и не скрашивают берега.

В Марлоу, в понедельник, мы встаем совершенно в приличное время, и перед утренним чаем и закуской купаемся. На обратном пути Дик сделал глупость, для него, впрочем весьма обыкновенную. Единственная вещь, на которую у меня с Диком взгляды расходятся, это кошка. Я их очень люблю; Дик их не выносит. При встрече, я не могу не приласкать «бедную киску», я наклоняюсь, поглажу, пощекочу между ушками и она меня понимает: выгнет спинку горбком, поднимет хвостик и трется, мурлыча, об мою ногу, одним словом между мной и ею мир и самые сердечные отношения, Если же подобная встреча выпадает на долю Дика — то вся улица узнает об этом в ту же секунду; поднимется такой шум, который может всполошить весь город.

Я е могу за это осуждать собаку (я довольствуюсь тем, что ударю ее или брошу камушек), потому что я знаю, что такова собачья натура. Фокстерьеры рождаются уже с дурными задатками, вчетверо худшими и сильнейшими, чем у прочих собак; нужны долгие годы, чтобы мы могли своим облагораживающим влиянием изменить значительно к лучшему воинственный темперамент фокстерьеров.

Мне случилось как-то проходить мимо складов сенного рынка; весь узкий проулок был полон собаками, хозяева которых заняты были своими покупками внутри рынка. Каких только тут собак не было! И большие дворовые псы, и охотничьи, одна или две овчарки, сенбернар, ньюфаундленд, бульдог, пуделя с густой гривой и почти голые с половины спины, нисколько маленьких, чуть не карманных собачонок; все они сидели мирно, терпеливо ожидая хозяев, в добром, созерцательном настроении, отчасти грустные, но покорные судьбе.

В эту минуту вошла в проулок хорошенькая молодая девушка с Фокстерьером, которого она привязала между бульдогом и пуделем. Новый пришелец сел и осмотрелся, вскинул глазами на потолок (с таким выражением, точно у него были очень серьезные мысли) потом зевнул и принялся осматривать прочих собак, сидевших серьезно и молча, с сознанием своего достоинства. Направо от него лениво дремал бульдог, а налево в горделивом спокойствии стоял пудель; тогда, не говоря ни слова, с самым невинным видом, он хватил зубами пуделя за переднюю лапу: тот взвыл от боли на весь рынок.

Это показалось, вероятно, очень забавным фокстерьеру, и он начал уже просто бесноваться. Перепрыгнув через пуделя, он напал на спавшую охотничью собаку, которая, проснувшись, отчаянно накинулась на пуделя, а фокс тем временем вернулся и схватил своего другого соседа — бульдога, за ухо, желая вывести его из ряда; бульдог, как лицо вполне беспристрастное, принялся грызть все и вся, что попадалось ему на пути, начиная со сторожа. Но и фокс не прекращал, своей возни и без разбора дрался со всеми, даже крошечными, безобидными собачонками.

Кому случалось наблюдать за собаками и кто знает их натуру, тот может себе представить, как перегрызлись между собою все собаки во время этого набега фокстерьера. Большие дворняги дрались между собой, мелюзга сводила свои личные старые счеты, по дороге кусая направо и налево своих крупных соседей.

Таким образом шум получился невообразимый, и проход между сенными лавками превратился в настоящей ад.

— Что это тут, заседание городской думы, или режут кого-нибудь? — спрашивали прохожие, — из-за чего такой шум?

Явились сторожа с дубинами и веревками, а кто-то побежал даже за полицией.

Но тут вышла хозяйка Фокса и, отвязав своего любимца, взяла его на руки и принялась ласкать и целовать:

— Что ты, — что тебе сделали эти большие, гадкие звери? обидели, верно, моего бедненького!

А фокс, только что искусавший какую-то собачонку так, что та наверное месяц пролежит, — с самым невинным видом жмется к своей хорошенькой хозяйке, как будто говоря: «Как я рад, что вы пришли избавить меня от этой неприличной сцены!»

А хозяйка добавляет:

— Как это позволяют, право; приводить сюда, в рынок, этих огромных диких животных и держать их тут наряду с собаками порядочного общества: я готова даже на это жалобу подать.

Такова уже натура, значить, всех фокстерьеров, а потому я и не упрекаю Дика за его воинственное отношенье к кошкам; но, весьма вероятно, что он предпочел бы воздержаться в то утро от своих обычных замашек.

Мы возвращались, как я уже говорил, с купанья, и вдруг, почти уже на полдороге, из одного дома выскочила кошка и пошла по улице. Дик радостно тявкнул, словно суровый воин при виде врага, попадающего в его руки; подобный крик радости, вероятно, испустил Кромвель, когда шотландцы спустились с возвышенностей и напали на королевские войска.

Жертва, вызвавшая такой радостный лай у Дика, была огромная черная кошка, — таких больших я никогда еще не видал, равно как не встречал таких некрасивых, неизящных экземпляров. У этого кота не было половины хвоста, не хватала уха и изрядного клочка носа, но при всем том наружность его говорила о его силе и ловкости, походка была уверенная и спокойная.

Дик пустился бежать к этому неприятелю со скоростью экспресса; но кот не торопился, вовсе не обращая внимания на то, что его жизнь в опасности. Когда Дик был уже на расстоянии полутора аршин, — кот обернулся, сел посреди дороги и вопросительно уставился на Дика, как будто говоря:

— Я вам нужен, вероятно?

Дик очень храбр, но взгляд этой кошки остановил бы и еще более храброго пса.

Никто не говорил, но происходивший между ними разговор можно было легко себе вообразить.

кот. Могу ли я чем-либо служить вам?

дик. Нет, нет, не беспокойтесь, ничего.

кот. Не бойтесь пожалуйста, говорите, если только что-либо нужно.

дик (отступая). О, нет, ровно ничего, не беспокойтесь, уверяю вас, ничего, я вероятно ошибся, приняв вас за другого. Очень жаль, что вас потревожил.

кот. Да нет же, нисколько; мне это доставляет только удовольствие; но вам в самом деле ничего не нужно?

дик (отступая еще и еще). Ничего, ничего, уверяю же вас. Благодарю! Вы, право, слишком любезны! До свиданья!

кот. Ну, хорошо; до свиданья, — и он встал и продолжал свой путь.

Дик же вернулся к нам и самым скромным образом поместился в арьергарде.

Целый день, если только до слуха Дика долетало слово — кошка, он весь дрожал и бросал на нас умоляющие взгляды, словно говоря: все, что хотите, только этого не надо!

Закусив, мы отправились в город, чтобы купить кое-каких припасов, вообще запастись опять на три дня.

жорж. Нам необходимо купить овощей; обходиться долго без них вредно для здоровья, и так как их легко варить, то я берусь за это.

Мы соглашаемся и покупаем 5 кило (10 фунтов) картофеля и по четверику гороху и капусты. Кроме того прибавляем пирог с мясом, два торта со смородиной и заднюю часть баранины — это берем в гостинице, по дороге прихватываем фруктов, пирожков, хлеба, масла, варенья, ветчины, яиц и еще разных разностей, которые нам попадаются по пути.

Наш отъезд из Марлоу был по моему мнению чрезвычайно эффектен: он совершился весьма внушительно, с достоинством и без излишней спеси.

Мы постояли, чтобы все наши покупки несли за нами следом, потому что иначе, понадеявшись на обещания, что «мальчик сейчас отнесет и будет раньше вас на месте» и т. п., приходится ждать, когда уже надо отправляться; а если не хочешь ждать, то беги снова в магазин. Ни того ни другого мы отнюдь не желали и, дождавшись, чтобы покупки были завернуты и увязаны, мы брали мальчика с собой.

А так как мы обошли порядочное количество магазинов и лавок, то в результате получилась значительная свита мальчиков, с различными корзинами и пакетами. Думаю, что в Марлоу едва ли видели более внушительное зрелище, чем наше шествие, спускавшееся посредине главной улицы к реке.

Порядок процессии был следующий:

Дик, с тросточкой в зубах.

Двое приятелей Дика, бродяги весьма жалкого вида.

Жорж, нагруженный плащами и одеялами, с коротенькой трубкой в зубах.

Гаррис, старающийся идти как можно грациознее, с набитым чемоданом в одной и бутылкой лимонного сока — в другой руке.

Мальчики из фруктовой лавки и из булочной, с корзинками.

Коридорный из гостиницы, с провизией.

Мальчики из пирожной и из бакалейной лавки, с корзинами.

Длинношерстая собака.

Мальчик, с корзинкой, из молочной.

Носильщик, с мешком.

Закадычный друг этого последнего с руками заложенными в карманы.

Мальчик, с корзиной фруктов.

Моя особа, выступающая весьма развязно, с тремя шляпами и парой ботинок в руках.

Шесть уличных мальчишек и четыре бродячие собаки.

Когда мы явились на пристань, то сторож спросил нас:

— Позвольте, господа, подождите. У вас тут, вероятно, стоит пароход или палубный пассажирский бот?

И очень удивился, получив ответ, что у нас просто четырехвесельный ялик.

В то утро нас очень занимали пароходы, которые массами поднимались по реке, и в одиночку и с баржами на буксире; всякий раз, когда я смотрел на эти противные машины, у меня являлось страстное желание наложить на них лапу и придушить в каком-нибудь безлюдном уголке! Пароход, с его нахальным, довольным видом, способен возбуждать во мне дурные побуждения, и мне хочется вернуться к давно прошедшим временам, когда можно было пойти и сказать свое мнение о любом человеке прямо ему в глаза, с топором и луком в руках и колчаном за спиной. Уже поза этого стоящего на корме человека, с сигарой во рту и с засунутыми в карманы руками, достаточна, чтобы вызвать враждебное чувство, а аристократический свисток, предписывающий вам очистить путь, перед судом присяжных из гребцов, был бы, ручаюсь, обвинен в убийстве.

В тот день пароходы свистели по реке поминутно, напоминая лодкам о своем приближении и заставляя нас всех сторониться с их пути. Не из хвастовства, но по правде могу сказать, что наша лодка в этот день доставила им больше досады и раздражения, чем все остальные, вместе взятые.

— Пароход идет! — кричал который-нибудь из нас, завидя чудовище издали. В ту же минуту все было готово к достойной встрече его: я садился на руль, Жорж и Гаррис помещались возле, и лодка продолжала скользить по середине реки.

Раздается свисток, но мы продолжаем свой путь. Свистки, по мере приближения к нам, делаются отчаяннее, пассажиры подходят к бортам и ругают нас, но мы все еще ничего не слышим. Гаррис нам рассказывает какой-то анекдот, из которого мы, конечно, не хотим проронить ни словечка.

Тогда пароход подает последний свисток, такой, что, кажется, и котел лопнет, дает задний ход, выпускает пары, поворачивается и ударяется килем в береговую отмель, пассажиры выбегают все на нос, кричат, бранятся; гуляющие останавливаются на берегу и кричат нам, проходящие по реке лодки и суда останавливаются тоже и хором кличут нас; ну, одним словом, вся река, на протяжении нескольких миль кверху и книзу, неистовствует.

Внезапно, на самом интересном месте своего анекдота, Гаррис останавливается и, оглядываясь с приятным удивлением, говорит:

— Посмотрите-ка, Жорж, ведь это пароход! Боже мой, а я-то и не слышу!

жорж. Мне казалось, будто я что-то слышал.

Мы в смущении, нервничаем и никак не можем придумать, как нам отвести нашу лодку в сторону, чтобы она не стояла на дороге пароходу; пассажиры выкрикивают нам различные советы:

— Вперед правой рукой гребите, эй, вы, идиот. А левой назад! Да нет, не вы! Эй, оставьте руль в покое! Ну, теперь оба вместе. Да не с той стороны!

Несколько человек спускают с парохода лодку, садятся в нее и ведут к нам на помощь; после некоторых усилий им удается сдвинуть нас с нашего пути и подвинуть в сторону.

Другой, изобретенный нами способ, изводить аристократические пароходы — это намеренно ошибаться и принимать пассажиров за компанию путешествующих по удешевленному тарифу. Мы спрашиваем, не чиновники ли это какого-нибудь учреждения или не служащие ли это из какого-либо заведения, вроде клуба или гостиницы, и кончаем просьбой — «одолжить нам кастрюлечку».

Пожилые дамы, особенно непривычные к прогулкам на лодке, обыкновенно ужасно боятся пароходов. Я припоминаю, что однажды пришлось проехаться от Стэнс до Виндзора, в обществе трех пожилых леди. Ну, уж и прогулка была!

Едва только покажется вдали очертание парохода — наши леди требуют высадить их, усаживаются на берегу и сидят, пока грозное страшилище не скроется совершенно из виду.

— Что делать, — говорили он, — мы не виноваты, что у нашей семьи такой темперамент.

Около одного из шлюзов оказалось, что у нас нет больше воды; взяв свой кувшин, отправляемся к сторожу, и Жорж просит у него воды. Тот очень любезно улыбается и предлагает взять ее сколько нам нужно.

— Спасибо, — говорит Жорж, и огладывается. — Но где же вы ее держите?

— Да все в одном и том же месте, как раз позади вас.

жорж (поворачивается). Я ничего не вижу!

сторож. Да Господь с вами, где же у вас глаза в таком случае?

И сторож показывает на, реку, протекающую перед ними.

— Кажется, можно увидеть, не лужица ведь какая-нибудь!

жорж. Но ведь не можем же мы реку выпить?

сторож. Само собой разумеется, что нет, но вы можете выпить частичку, как вот и я пью уже пятнадцать лет.

жорж. Ваша наружность однако не может служить рекламой для напитка этой марки, и я предпочитаю воду из водопровода.

В соседнем коттедже мы нашли водопровод — это была та же речная вода, но мы этого не знали, и потому были очень довольны: ведь чего глаз не видит, то желудку повредить не может.

Однажды довелось нам испробовать, позднее уже, летом, и воды из реки — и не могу сказать, чтобы это было удачно.

Мы спускались как-то по реке. Заведя лодку в небольшую бухточку, близ Виндзора, мы остановились напиться чаю. Но воды у нас не было, и потому надо было или ехать дальше без чая, или взять воды из Темзы. Гаррис советовал попробовать.

— Все обойдется хорошо, если мы воду вскипятим, кипячением убиваются все зловредные микробы.

Мы наполнили наш самовар и начали кипятить. Наконец заварили уже и чай и только что собирались усесться со всеми удобствами, чтобы напиться чайку с чувством, с толком, с расстановкой, как вдруг Жорж, уже подносивший чашку ко рту — вскочил и спрашивает;

— Что это такое, смотрите?!

гаррис и я. Что, про что вы спрашиваете?

жорж (глядя к востоку). Да вот же, глядите!

Мы глядим, куда указал Жорж, и видим, что течением несет к нам собаку. Самую мирную и спокойную, какую только можно себе вообразить.

Никогда не видал я животного более довольного своей участью, более безобидного: она плыла медленно по волнам, словно мечтая о чем-то, на спине, все четыре лапы вытянула кверху, полная и широкая. Тихо, с достоинством, подплыла она к борту нашей лодки, немного помедлила, поплыла в камыши и там остановилась, выбрав себе пристанище на ночь.

жорж. Я могу обойтись и без чая (выливает свою чашку в реку).

Гаррис последовал его примеру, а я уже выпил половину своей чашки, и потому только пожалел о своей поспешности, и спросил Жоржа:

— Как вы думаете, не схвачу я тифозной лихорадки?

жорж. О, нет! По-моему, больше вероятия, что вы ничего не заполучите; во всяком случае, недели через две вы это узнаете наверно.

Мы поднялись еще немного вверх, взяв в сторону по отведенному рукаву реки, до Варграва; этот рукав не только очень красив и тенист, но и значительно сокращает путь.

Вход в этот рукав загорожен сваями, цепями и повсюду висят «запрещения», под угрозой чуть не адских мучений, тюрьмы и даже смертной казни тому, кто осмелится опустить весло в эти воды. Я удивляюсь только, как эти прибрежные дикари не догадались еще запретить дышать этим воздухом и не штрафуют по 40 шиллингов за каждый вздох.

При некоторой ловкости можно миновать благополучно все эти цепи и колья, и даже сбросить, если никто не видит, две-три дощечки с грозными запрещениями в реку, и пустить их по течению.

На полдороги мы высадились, чтобы позавтракать, и во время этой стоянки пережили сильное волнение. Вот как было дело.

Мы сидели на лугу, в нескольких метрах от берега реки, и приготовлялись «подкормиться», Гаррис взял пирог с мясом на колени и начал его разрезывать, а мы с Жоржем сидели в ожидании, держа тарелки наготове.

гаррис. А приготовили ли вы ложку, мне она понадобится ведь для начинки и соку?

Корзинка с провизией и всеми принадлежностями была позади нас, и мы с Жоржем повернулись туда, не сходя с места; менее чем через минуту, найдя необходимое, мы приняли прежнее положение, но Гаррис... и пирог исчезли.

Луг был большой, открытый, нигде ни деревца, ни малейшего возвышения, ни куста, ни забора на сотни метров в окружности. В реку он упасть не мог, так как мы находились между ним и рекой, и он бы в таком случае должен был перелезть через нас.

Мы осматриваемся, в изумлении обмениваемся взглядами, и я высказываю предположение, — уж не взят ли он на небо!

— Мало вероятия, чтобы туда же забрали и пирог, — заметил Жорж.

Возражение настолько основательное, что приходится отложить мысль о небесном вмешательстве.

жорж (находя более понятное и практическое объяснение, говорит): вероятнее всего, что было землетрясение. Лучше бы уж он не разрезал пирога, в таком случае, — грустно добавил он.

Тяжко вздыхая, мы устремляем взоры на то место, где только что сидел Гаррис, в последний раз, на этой прекрасной земле, и там — вдруг мы видим... о ужас! кровь стынет в наших жилах и волоса встают дыбом... мы видим голову Гарриса, ничего более, только одну голову, торчащую прямо из земли среди густой травы; лицо страшно красное, с выражением глубоко оскорбленного и возмущенного человека.

Первый пришел в себя Жорж.

— Говори! — кричит он. — Говори скорее! Скажи же, жив ты или нет?

голова гарриса. Не представляйтесь пожалуйста дурачками. Я убежден, что вы это сделали нарочно.

— Сделали? Что сделали? — восклицаем мы.

голова гарриса. Да вот посадили меня здесь; это преглупая шутка. Идиоты вы, право! Нате, берите пирог!

И из недр земли вылез сначала перемятый и истерзанный пирог, а за ним, на четвереньках, мокрый, весь в грязи, Гаррис. Оказалось, что он уселся, совершенно не заметив того, на самом краю сточной канавы, заросшей и закрытой густою травой; подвинувшись немного, он и скатился туда вместе с пирогом.

гаррис. Никогда в жизни не был я ничем так удивлен, как этим внезапным исчезновением. Я даже не мог дать себе отчета в ту минуту, что со мной случилось! Я думал, что уж конец света пришел.

И до сих пор еще Гаррис уверен, что это мы нарочно приготовили ему такой сюрприз.

Так на свете зачастую страдают самые невинные от одного только несправедливого подозрения.

Недаром же сказал поэт:

«Кто избегнет здесь клеветы?»

Да и в самом деле — кто застрахован от нее?

ГЛАВА XIV

Варграв. — Музей. — Зонтик. — Наше рагу. — Дик относится саркастически. — Его дуэль с чайником. — Жорж учится играть, по встречает мало сочувствия. — Трудности, встречающиеся музыканту любителю. — Упражнения на волынке. — После обеда Гаррис чувствует приступы меланхолии. — Жорж и я отправляемся гулять. — Наше возвращение голодными и промокшими. — Гаррис кажется нам странным. — Гаррис и лебеди: замечательная история. — Ночь его беспокойна.

После завтрака мы воспользовались ветерком, который и вынес нашу ладью на Варграв и Шиплэк.

Окутанный легкой дымкой летнего тумана, Варграв, красиво расположенный в излучине реки, кажется зрителю старинной картиной, надолго остающейся в его памяти.

В этом городе есть вывеска, расписанная с обеих сторон; одна рисована Лесли R. A. [R. А. Королевской Академии.], а другая Годгсоном того же клана [Из клана (рода) Годгсонов.]). Лесли изобразил борьбу Георгия с драконом, а Годгсон представил сцену «после битвы»: Георгий, окончив работу, отдыхает за кружкой пива.

Дэй, автор Sandford и Merton, жил и, что еще замечательнее, был убит в Варграве. В тамошней церкви есть доска, напоминающая о том, что некая м-с Сара Гиль завещала фунт стерлингов, чтобы делить его ежегодно в праздник Пасхи между двумя девочками и двумя мальчиками, «которые никогда не были замечены в непослушании родителям, в воровстве, во лжи, брани и битье стекол». Подумайте только, что ото всего этого надо отказаться из-за каких-нибудь 5 шиллингов (т. е. 2 р. 50 к.) в год! Овчинка не стоит выделки!

Рассказывают, что давно как-то по городу прошел слух, будто нашелся такой мальчик, не замеченный ни разу ни в чем подобном, и получил награду, — так его целых три недели выставляли в ратуше напоказ всем.

Куда девались деньги с тех пор — никто решительно не знает; существует предположение, что они внесены на ближайшую выставку восковых фигур.

Шиплэк очень хорошенькое селение; с реки его совершенно не видно, потому что оно расположено на возвышенности. В церкви этого селения венчался Теннисон.

Далее, по направленно к Соннингу, река огибает множество островков, причудливо извиваясь меж них; она тут очень тиха, как будто спит.

Да и по берегам в этих местах народу почти не видно. Мы останавливаемся и высаживаемся в Соннинге, гуляем и любуемся этим волшебным уголком, более похожим на декорацию, чем на настоящую деревню. Все домики скрываются в розах, что особенно красиво теперь, в начале июня, когда цветы распускаются и со всех сторон шлют вам навстречу свой аромат и склоняют пышные головки всех возможных цветов и оттенков. Если вы когда-либо будете здесь, то остановитесь в гостинице «Bull», позади церкви; это настоящая старинная деревенская гостиница, с квадратным двором и закрытым зеленью фасадом. Сюда приходят старики посидеть за бутылкой эля и покалякать о политических деревенских новостях; комнатки тут низкие, коридоры извилистые, и лестницы уже покривились.

Пробродив по деревне около часу, мы увидали, что далеко в этот день уже не уедешь, и потому решили вернуться на какой-нибудь из островков Шиплэка и устроиться там на ночь. Так как приготовления наши были очень быстро закончены, и было еще рано, то Жорж сказал:

— До ночи у нас еще много времени; надо воспользоваться этим случаем и устроить получше ужин, чтобы был посущественнее и почувствительнее для желудка. Можно сделать хороший ужин даже и на походе. Я предлагаю приготовить ирландское рагу из овощей, остатков говядины и вообще всяких имеющихся у нас под руками остатков наших холодных кушаний.

Мысль была гениальная. Жорж набрал хворосту и развел огонь, а мы занялись чисткой картофеля; но чем больше мы чистили, тем больше шелухи оставалось на картофеле, так что, увлекаясь капитальной чисткой картофеля, мы превращали его чуть не в горошины величиной.

— Э, нет! Вы мне таким образом все перепортите, — сказал Жорж. — Лучше уж вы просто скоблите его!

Но оказалось, что скоблить гораздо труднее, чем чистить, потому что форма у этих картофелин все самая необыкновенная — то попадется шишковатая, то полая, то вся точно в бородавках. Мы работали в продолжение тридцати пяти минут без передышки и выскоблили всего четыре штуки, после чего объявили забастовку и потребовали весь остаток вечера для приведения себя в порядок!

Кажется, нет на свете другого дела, которое могло бы так перепачкать людей и дать в итоге всего только четыре картошки! Вот плоды заботливости и экономии.

жорж. Четыре картофелины на целое блюдо рагу: да ведь это же нелепость!!!

Неохотно беремся мы снова за картошку и, вымыв еще штук шесть ее, бросаем их в кастрюльку, прибавляем капусту и с полгарнца гороха; Жорж добросовестно вымешивает все это и замечает, что все же в кастрюле остается еще много пустого места. Тогда мы тщательно начинаем исследовать наши корзины с провизией, собираем решительно все остатки всех бывших у нас кушаний, и отдаем Жоржу для его рагу. Таким образом он опустил в рагу еще порядочный кусок поросенка, холодной вареной ветчины и полкоробки консервов из лососины.

жорж. Вот в этом-то и есть главное преимущество ирландского рагу, что можно употребить в дело решительно всякие остатки.

Найденные мною еще два расколотых яйца тоже отправились в кастрюлю.

— Это придаст вкус соусу, — сказал Жорж.

Не помню уже хорошенько, какие прибавления еще были сделаны, но знаю только, что ничего не пропало; даже помню, что Дик, принимавший весьма близко к сердцу все наши приготовления, наконец исчез куда-то; через несколько времени он явился с дохлой водяной крысой в зубах: ясно, что он хотел и ее прибавить в наше рагу. Была ли это насмешка или искреннее желание нам помочь — решить не берусь. Но мы обсуждали, следует ли принять крысу или оставить ее.

гаррис. Да, конечно! надо ее туда же положить; в соединении с прочими продуктами это будет очень хорошо, и кушанье выиграет наверное.

жорж. Никогда я не слыхивал, чтобы в ирландское рагу клали водяных крыс! И я предпочитаю не выходить из установленных рамок и не делать никаких новых опытов; не следует давать опасных примеров.

гаррис. Но если мы никогда не будем делать опыта, то как же можем знать, что следует и чего не следует делать? Вот такие-то люди, с подобными взглядами, и тормозят прогресс человечества!

Рагу имело громадный успех. Я никогда не ел еще с таким аппетитом; было что-то и острое и несказанно приятное для нас после приевшихся уже обыкновенных ежедневных кушаний.

В этом новом блюде было что-то свое; и вкус и запах его ни на что другое не походили.

Жорж добавил, что оно и очень питательно, так как составлено все из хороших продуктов; правда, горох и картофель могли бы быть помягче, но зубы у нас были хорошие, а что касается соуса — то это просто целая поэма! Для капризного желудка быть может это была слишком богатая комбинация, но, во всяком случае, очень питательная!..

Завершили мы наш ужин чаем с вишневым тортом. Дик, все время старавшийся подраться с чайником, был побежден и постыдно бежал. Во все время нашего путешествия чайник возбуждал в нем живейшее любопытство; пока он кипел, Дик сидел против него и пристально глядел на него; время от времени он пытался подразнить чайник и страшно ворчал на него. Когда же чайник закипал и пускал пар, Дик принимал этот шум и пар за вызов и собирался уже прыгнуть, но в эту минуту кто-нибудь из нас подходил обыкновенно к нему и, взяв его за загривок, относил подальше от чайника.

На этот день, однако, Дик решил перейти сразу в наступление; при первых же звуках, издаваемых чайником, он с ворчаньем поднялся, принял угрожающее положение, начал наступать и подошел совсем близко. Чайник был мал да удал, и, раскипевшись, выпустил пар и несколько капель кипятку прямо в нос Дику, который заворчал грознее и оскалил зубы.

— Ага, так вы вот как! Ну, так и я научу вас, как смеяться над почтенной собакой! Длинноносый негодяй! Ничтожная личность! Хорошо же!

И с этими словами Дик прыгнул на несчастный маленький чайник и схватил его за носик. В ту же минуту вечерняя тишина огласилась раздирающим воем, и Дик, выскочив из лодки, пустился бегом вокруг острова, который он и обежал, с гигиенической целью конечно, три раза, со скоростью 35 миль в час; и то тут, то там он останавливался и погружал свой нос в холодные лужицы прибрежного болотца.

С этого памятного дня Дик смотрит на чайник с каким-то смешанным выражением уважения, недоверия и ненависти; завидя его, он быстро отходит на почтительное расстояние, опустив хвост, а как только ставят чайник на огонь, он тотчас же выскакивает из лодки и сидит на берегу, пока мы не покончим с чаепитием.

После ужина Жорж вытащил свой инструмент и собрался играть.

гаррис. У меня очень болит голова. Я чувствую себя не в сипах оставаться в вашем обществе.

жорж. От музыки вам станет легче; она успокаивает нервы и хорошо действует на мигрень, — и он взял два-три аккорда, чтобы показать, как это хорошо.

гаррис. О, нет! Я предпочитаю уж свою головную боль.

Жорж никогда не учился играть на этом инструменте; среди нас он не нашел сочувствия своим упражнениям; напротив, Гаррис начинал всегда при этом говорить таким тоном, что мог бы каждого вывести из себя; а Дик усаживался и принимался выть, не переставая, все время, пока Жорж играл.

— Придет же ему фантазия непременно выть, как только я начинаю играть! — выкрикивал Жорж и, возмущенный, швырял в Дика башмаком.

гаррис (ловит па лету брошенный предмет). А к чему вам непременно нужно играть, когда он начинает выть?! Оставьте его в покое, у него музыкальный слух, и он не выносить вашей музыки.

Жорж решил тогда заняться своим инструментом по возвращении домой, но и там не мог никак найти удобного момента, и как только он начинал свои упражнения, тотчас появлялась м-с Поппетс и говорила:

— Вы знаете, что я всей душой готова вас слушать, но дама, живущая над вами, крайне нервная, и доктор боится, чтобы ваша музыка не ухудшила ее состояния.

Злополучный музыкант попробовал тогда играть поздно вечером, отходя шагов на сто от своей нервной соседки, но все жильцы подали жалобу, за Жоржем стали наблюдать, и так как улики были налицо, то его обязали оставить в покое своих соседей в продолжение полугода [Первая ступень исправительных мер, принимаемых в подобных случаях в Англии. «Вы не должны прикасаться к вашему инструменту в течение шести месяцев, под страхом более строгого взыскания».]. По прошествии же этого срока Жорж попытался было еще раз-другой взяться за свои музыкальные упражнения, но, встретив такую же холодность и равнодушие повсюду, он совершенно потерял охоту к музыке и поместил в газете следующее объявление: «Не имея никакой возможности пользоваться музыкальным инструментом, владелец оного готов продать его с большою уступкой». И взамен этого Жорж научился всевозможным карточным фокусам.

Какая это должна быть ужасная работа — выучиться играть на каком-нибудь музыкальном инструменте.

Можно бы, кажется, надеяться, что общество, в своих собственных интересах, сделает все от него зависящее, чтобы облегчить человеку его трудную задачу. Как бы не так! Во время оно был у меня знакомый молодой человек, который вздумал играть на волынке. Надо было видеть, какое упорное повсеместное сопротивление ему приходилось преодолевать. Даже в своей собственной семье он не встречал сочувствия; с самого же начала отец энергично восстал против его занятий. Приятель мой начал подниматься ранехонько и играть, но сестра его, как особа весьма набожная, находила ужасным начинать день таким образом.

Тогда он начал вставать по ночам, пока еще семья спала, и играть, но про дом пошла дурная слава. Возвращавшиеся поздно жильцы останавливались послушать и поутру рассказывали в городе: «О, вы не знаете, что случилось у Джефферсона! Нынешней ночью там совершено зверское убийство!» И следовало описание криков несчастной жертвы, ужасных проклятий убийцы, мольбы о помиловании и т. п. подробности, вплоть до описания последней предсмертной икоты убитого.

Пришлось отказаться и от ночных музыкальных упражнений.

Наконец, музыканту разрешили заниматься своим искусством днем, в каморке, позади кухни, при плотно закрытых дверях; но и то лучшие пассажи долетали до гостиной и трогали почтенную мать моего приятеля до слез. Она говорила, что это напоминало ей ее отца (бедняга погиб, купаясь у берегов Гвинеи, — был проглочен акулой; какое это имело отношение к музыке ее сына — почтенная леди сказать не могла).

Тогда устроили маленькое помещение в глубине сада; почти в четверти мили от дома, куда и уходил музыкант со своей волынкой, когда чувствовал непреодолимое к ней влечение. Случалось однако, что какой-нибудь гость, не будучи своевременно предупрежден, выходил прогуляться но саду, и тут внезапно уши его поражались необычайными звуками.

Хорошо еще, если человек был сильный и с крепкими нервами; такой отделывался лишь нервным припадком, но более слабые кончали сумасшествием.

Надо ведь сознаться, что начинающей на волынке любитель всегда делает чрезмерные усилия.

Слушая моего молодого друга, я вывел заключение, что это вероятно очень тяжелый инструмент, и надо заранее, до начала игры на ней, запасать воздуху на всю пьесу, так по крайней мере понял я, глядя на Джефферсона во время его упражнений.

Он начинал обыкновенно великолепной, хотя несколько дикой нотой, словно обещая вздуть всякого, кто приблизится; это было увлекательно. Затем звуки становились все тише и тише и заканчивались обыкновенно каким-то не то бормотанием, не то свистом.

Во всяком случае, чтобы играть на волынке, надо крепкое здоровье и крепкие нервы.

После нашего ужина Гаррис сделался весьма неприятным собеседником; думаю, что виновато в этом было знаменитое рагу, тем более, что Гаррис вообще не привык к хорошему столу.

Мы решили оставить его в лодке и пойти побродить по Хенлею, а он обещал, покуривши и выпив стаканчик виски, приготовить нам все к ночи. По возвращении нашем с прогулки он должен подъехать за нами, как только мы ему крикнем.

— Главное, не выдумайте завалиться спать, дружище! — сказали мы ему.

гаррис. Нет уж, пока буду чувствовать это рагу, можете быть уверены, что не усну.

С этим мы расстались: высадив нас, Гаррис вернулся к островку, у которого мы стояли.

В Хенлей готовилась гонка судов, и потому там царило большое оживление; мы встретили много знакомых и превесело провели время. Не успели мы оглянуться, как было уже одиннадцать часов вечера, а нам до «дома», как мы называли свою лодку во время нашего плавания, было около четырех миль.

Ночь была свежая и очень темная, так как шел мелкий дождь. Мы бодро шагали по темной дороге, среди тишины полей, и мечтали о нашем комфортабельном помещении в освещенной и защищенной от дождя лодке, только слегка тревожились, по настоящей ли дороге мы идем.

Нам очень хотелось поскорее добраться до места; мы вызывали в своем воображении картину мрачной реки, над нею неясные силуэты прибрежных деревьев и среди всего, как громадный сверкающий зверь, наша большая лодка, — веселая, светлая, теплая и уютная. И там уже готовый ужин — холодное жаркое, быстро исчезающее при нашем содействии, вместе с краюшками хлеба; веселый говор наших голосов слышался в нашем воображении с приятным звоном ножей и вилок, и мы спешили поскорей обратить наши мечты в действительность, тем более, что и голод подгонял нас к тому же.

Наконец мы достигли берега — это нас значительно успокоило, так как, пока мы не увидали реки, мы не были уверены, идем ли мы к ней или от нее, и это сомнение было мучительно до боли, особенно когда люди уже устали и мечтают о постели. Мы проходили Шиплэк, когда часы показывали без четверти двенадцать.

жорж. А что, дружище, вы, случайно, не заметили ли, какой именно был наш остров?

— Представьте, нет! Да сколько их вообще, я даже не знаю, — задумчиво проговорил я.

жорж. Всего четыре. Да все сойдет хорошо, если только он там не уснул,

— А если он спит? — говорю я.

Впрочем, скоро мы оставили эти предположение и, став против первого острова, закричали. Никакого ответа. Мы кричали против второго — результат наш был третий остров.

С надеждой, мы бежим к третьему, кричим и зовем. Опять никакого ответа. Положение становится все более неприятным; уже за полночь; все гостиницы должны быть переполнены, не идти же ночью, стучаться по чужим домам и спрашивать, не сдаются ли комнаты

— Остается вернуться в Хенлей и напасть на первого попавшегося полицейского — тогда нас отведут по крайней мере на ночь в участок, — предлагает Жорж.

— А если он удовольствуется только тем, что сам нас отколотит? Тогда мы все-таки останемся под открытым небом. Ведь не можем же мы целую ночь нападать на разных полицейских; да и в тюрьму попасть, если мы уже чересчур постараемся, нам вовсе не желательно.

Мы напрягаем все усилия, чтобы разглядеть среди окружающего мрака четвертый остров, но ничего не видно. Между тем дождь, холодный и частый, не перестает сеять и промачивать нас до костей. Нами овладевает отчаяние, и мы начинаем сомневаться, туда ли мы попали, не зашли ли мы совершенно в другую сторону, те ли это острова, у которых мы оставили нашу лодку, и т. п. Ночью все принимает такой необычный вид, что трудно узнать местность.

В ту минуту, когда мы уже потеряли всякую надежду (мне хорошо известно, что во всяких романах и сказках всегда в такую минуту и происходят самые важные события, а я, начиная свое повествование, решил не отступать от истины; однако я не виноват, если, желая быть строго правдивым, вынужден употреблять избитые выражения), итак, когда мы потеряли уже последнюю надежду, говорю я, вдруг я заметил вниз по течению, невдалеке, какой-то странный свет, колеблющийся и как бы просвечивающий сквозь деревья противоположного берега. Свет был такой таинственный и по временам так ослабевал, что первую минуту я принял его за блуждающий огонек, но потом мне пришло в голову, что это может быть наша лодка, и я так заорал, что сама ночь, казалось, дрогнула. На минуту мы притаили дыхание, и затем, — о радость! — в ответ мы услышали лай Дика, показавшийся нам чуть не небесной музыкой.

Тогда мы оба завыли так, что могли бы проснуться все семь спящих богатырей (хотя я, признаюсь, не понимаю, почему, чтобы разбудить семь человек, надо больше шуму, чем для одного), и через минуту, показавшуюся нам за целый час, а в сущности через пять минут, мы завидели освещенную лодку, тихо скользившую по темной реке, и услыхали заспанный голос Гарриса, который спрашивал, где мы.

Поведение Гарриса, однако, показалось нам крайне странным, это была уже не простая сонливость, вследствие усталости; он привел лодку к берегу в таком месте, где нам решительно не было никакой возможности сойти в нее, и затем заснул.

Мы вынуждены были долго кричать, упрекать, уговаривать Гарриса, прежде чем разбудили его и немного привели в сознание; достигнув этого результата, мы наконец добрались благополучно до нашей лодки. Тут же, войдя, мы увидали, что Гаррис сильно изменился. Его наружность производила жалкое впечатление, лицо было совершенно расстроенное. На наши вопросы, отчего это и что с ним случилось, он отвечал одним только словом — «лебеди».

Насилу, после долгих расспросов мы узнали, что лодка наша причалила, вероятно, вблизи лебединого гнезда, незамеченного нами в камышах; вскоре после нашего ухода, мать, вернувшись к птенцам, увидела лодку, грозившую их спокойствию, и подняла шум. Гаррис прогнал ее, но она вернулась уже с супругом; сразившись с ними, Гаррис снова победил, но через полчаса лебеди вернулись в сопровождении еще 18 товарищей! По словам Гарриса, последовало что-то невообразимое. Лебеди старались вытащить его и Дика из лодки и утопить их; четыре часа длился ожесточенный бой, Гаррис перебил массу, а остальные, раненые, полуживые, поспешили уплыть.

жорж. Сколько лебедей, говорите вы?

гаррис (засыпая). Тридцать два.

жорж. Да вы сейчас сказали восемнадцать!

гаррис. Нет, я этого не говорил, я сказал двенадцать; ведь умею же я считать, я полагаю.

Насколько было правды во всей этой истории с лебедями — мы никогда не узнали; поутру, когда мы снова стали расспрашивать Гарриса, он только с удивлением на нас посматривал и спрашивал в свою очередь: «Какие лебеди!» — и остался в уверенности, что это нам приснилось.

Во всяком случае, очутиться в лодке, в защищенном от дождя месте, после всех страхов и волнений ночного путешествия, было очень приятно. Поужинали мы с особенным удовольствием и охотно полакомились бы горячим грогом, если бы могли найти «виски» (английская водка). Но «виски» не было, и на все наша вопросы Гаррис не мог ответить, так как, по-видимому даже не понимал, что такое «виски». Дик, кажется, знал кое-что, но не сказал ни слова.

В ту ночь я спал прекрасно, и если бы не Гаррис, то спал бы еще лучше; но у меня осталось какое-то смутное воспоминание, что ночью меня будили раз десять, и всякий раз оказывалось, что это Гаррис разыскивает с фонарем части своего туалета по всей лодке. Вообразив, что мы лежим на его брюках, он принялся так толкать нас, что Жорж не вытерпел.

— Да на кой черт вам понадобились ваши штаны среди ночи, ложитесь и спите.

Через несколько времени Гаррис снова разбудил меня; на этот раз он не мог найти своих носков. Наконец, почему-то меня толкнули так, что я перекувырнулся и, засыпая опять после этой невольной гимнастики, я слышал, как Гаррис где-то вблизи ворчал:

— Куда же это запропастился, однако, мой зонтик?!

ГЛАВА XV

Домашние обязанности. — Любовь к труду. — Старый речной волк, что он действительно делает и что он рассказывает. — Скептицизм молодого поколения. — Воспоминания об утренних прогулках в лодке. — На плоту; Жорж серьезно изучает это дело. — Старый матрос; его тихая и спокойная манера. — Начинающий. — На пароме. — Грустное происшествие. — Удовольствия товарищества. — Под парусом. — Мой первый опыт. — Предположение, объясняющее, почему мы не потонули.

На следующее утро мы все встали поздно и, по настоятельной просьбе Гарриса, устроили самый простой завтрак, без всяких сладостей, а затем принялись чистить и приводить в порядок лодку (работа, собственно говоря, непрерывная: она немного начинает уяснять мне вопрос, не раз уже смущавший меня: как это женщина, которой нечего больше делать, как смотреть за домом, — не имеет свободного времени); около 10 часов мы пускаемся в путь, чтобы совершить предположенный большой переезд. Для разнообразия мы решаем ехать на веслах, вместо того, чтобы тянуть лодку по берегу бечевой.

гаррис. Самое лучшее, если вы двое сядете на весла, а я возьму руль.

Я так и знал, что он это предложит!

— Гаррис поступил бы гораздо лучше, если бы предложил Жоржу одному грести, а я бы тем временем немного отдохнул, — сказал я

— Я начинаю уже серьезно подумывать о том, что и без того слишком много делаю за вас все время.

Мне, действительно, постоянно кажется, что я работаю больше, чем следует; не думайте, что я боюсь работы; напротив, я очень люблю ее и потому могу часами — сидеть и смотреть на работу, и вообще люблю, чтобы около меня кипела работа; без этого я не мог бы существовать. Не бойтесь дать мне слишком много работы: набирать ее как можно больше — было всегда моей страстью; посмотрите только на мой кабинет: там не найдется теперь ни вершка свободного места. Скоро мне придется прибавить для себя еще одну комнату. И при этом, спешу заметить, что я тщательно и любовно оберегаю и сохраняю свою работу: у меня в настоящее время есть много дел, которые уже годами лежат у меня, и вы нигде не найдете ни малейшего пятнышка! Я их очень высоко ценю и изредка лишь вынимаю из портфелей, чтобы обтереть пыль. Я уверен, что никто не сумеет так бережно обращаться с делами, как я.

Но, хотя я и требую работы, я в то же время требую и справедливого отношения; я беру только свою долю, а когда сваливается на меня дело, которого я вовсе не искал, то это меня очень раздражает.

жорж. Это только ваша исключительная подозрительность заставляет вас думать, будто вы делаете больше того, что должны. В действительности же вы не делаете и половины того, что должны были бы делать.

Я убежден, что он говорит это только с целью утешить меня; но вообще я замечал, что на лодке каждый из едущих считает себя главной двигательной силой. Так и у нас: Гаррис утверждал, что работал он один, а мы только ему мешали; Жорж смеялся над таким заявлением, говоря, что Гаррис все время только ел и спал, между тем как он, Жорж, лично исполнял всю работу; вообще, по его словам, он никогда еще в жизни не ездил с такими лентяями, как мы.

Во это рассмешило уже Гарриса.

— Ну, не забавно ли это, что Жорж говорит о работе (хохочет); ведь через полчаса какого бы то ни было занятия, он уже умирает от усталости; видали вы его когда-нибудь за делом? — прибавил он, обращаясь ко мне.

Поневоле пришлось согласиться с Гаррисом, потому что я действительно не видал Жоржа за работой, по крайней мере за время нашего путешествия.

жорж. Не знаю, право, как это вы, милейший мой Гаррис, можете говорить так, когда вы большую половину пути проспали... Да видали ли вы, Джон, когда-нибудь нашего Гарриса вполне бодрствующим, кроме как за едой! Скажите-ка?

Любя истину, я должен был поддержать Жоржа, что помощь Гарриса во время нашего путешествия была самая ничтожная.

— Пусть так, я согласен, — ответил Гаррис, — но во всяком случае я более работал, чем этот славный наш Джон.

жорж. Да, уж меньше работать, чем вы это делали до сих пор, вы бы уже не могли.

гаррис. Мне кажется, что Джон считает себя пассажиром.

Такова людская справедливость! Говорить так про меня! Ведь я их вел с их жалкой лодкой от самого Кингстона; я был и экономом, и дворецким, и вообще заботился о них всю дорогу, посвящая им все время, словно я был их рабом. И вот благодарность! Но таков уж этот свет.

Чтобы немного поправить дело, мы решаем, что Жорж и Гаррис будут грести теперь и проведут лодку за Ридинг, а оттуда уже я протащу их на бечеве. В настоящее время мне вовсе не улыбается везти тяжелую лодку против течения на веслах, и если было время, когда я стоял за тяжелый труд, то теперь я предоставляю его молодым людям.

Я заметил, что вообще старые моряки имеют привычку отступать на задний план всегда, когда, предстоит какая-нибудь чересчур тяжелая работа. Вы сейчас же узнаете этакого старого морского волка по его манере, развалившись на подушках где-либо на корме, поощрять новичков, повествуя им о своих необычайных подвигах, совершенных в прошлое плавание.

— Разве можно называть работой то, что вы делаете, — ворчит такой господин, обращаясь к двум новичкам, которые борются с течением вот уже целый час, до того, что пот льет с них ручьями, — вот прошлым летом, например, мы как-то прошли от Марлоу до Горинга, не останавливаясь ни минутки! Помните вы это, Джек?

Джек, который устроил себе на носу превосходное ложе из всевозможных одеял и верхнего платья и спал там уже часа два, услыша, что его окликнули, просыпается и подробно передает всю историю плавания, добавляя, что на тот раз еще и ветер был противный и течение какое-то чертовски сильное.

первый из говоривших. Мы плыли, можно сказать, по 34 мили в час. (При этом он берет еще подушку и кладет ее под голову).

джек (ворчливо и тоном упрека). Ну, уж это вы преувеличиваете, Том; самое большее 33 м.

И вслед за этим, утомленные разговором, оба засыпают и храпят напропалую, а два дурака, сидящие на веслах, проникаются к ним подобострастным благоговением и удваивают старания, чтобы не ударить лицом в грязь перед такими светилами морского дела.

В молодости я с жадностью слушал из уст старших подобные рассказы, ловил и проглатывал их и постоянно готов был слушать еще и еще, но теперешнее поколение, сдается мне, совершенно потеряло прежнюю веру. Последнее лето, мы втроем взяли с собой одного «новичка» и взапуски старались выкладывать перед ним весь запас нашего хвастовства; начав с «классических» побасенок, пользующихся большим уважением в среде гребцов и переходящих с незапамятных времен из поколения в поколение, мы потом перешли к собственным выдумкам, в роде истории, будто бы случившейся несколько лет тому назад с друзьями наших друзей, но такой правдоподобной, что ей безо всякого для себя стыда поверит доверчивый ребенок. И этот юный простак, посмеиваясь над нами, просил нас повторить ему о некоторых наших великих подвигах и предлагал пари, что мы этого вовсе не делали.

Говоря сегодня о наших приключениях на воде и о первых мореплавательных опытах, я вспомнил одну из первых моих попыток подобного рода, закончившуюся уплатой пени по шести коп. с меня и с каждого из моих пятерых товарищей, за лодку на озере Реждент-парка, и необходимостью потом сушиться у сторожа парка.

После этого я почувствовал пристрастие к воде и занялся с увлечением плаванием на маленьких плотах; но почти всякий раз на берегу появлялся владелец материала, из которого я приготовлял себе плот, и обнаруживал явное желание «поговорить» со мною и «научить меня выбирать доски для плота». Не чувствуя никакой склонности к таким объяснениям, я через три месяца отказался от этого спорта и взялся за весла, поступив в члены одного из яхт-клубов на Ли. Ближайшее знакомство с этой рекой, особенно по субботам после полудня, очень быстро делает вас способным правильно грести, без столкновений и опасности утонуть.

Там живо можно научиться проворно и грациозно ложиться на дно лодки, чтобы канаты идущих по берегу бурлаков не стащили вас за голову прямо в реку.

Изяществу и красоте манер гребец может научиться только на Темзе, и теперь совершенство моего способа гребли составляет предмет восхищения, по своей оригинальности.

Жорж до шестнадцати лет не был знаком с водой, но тут он с восемью товарищами, приблизительно того же возраста, отправились гурьбой в Кью, чтобы проехать на лодке до Ричмонда и обратно. Один из их компании юноша с лохматой головой, по имени Джоскинс, сказал им, что ехать в лодке очень весело (он катался раза два на лодки по Серпантин [Речка, протекающая по Гайд-парку, в г. Лондоне].

Когда общество явилось на пристань, начинался прилив, сопровождаемый довольно сильным ветром; но молодые люди но смутились этим и стали выбирать лодку.

Там была одна лодка для гонок, гичка на 8 гребцов, которая и остановила на себе их внимание, и они заявили, что желали бы ее взять. Хозяина лодки на ту пору не было, а его приказчик отговаривали их, предлагая другие лодки, более подходящие для прогулок целой компании. Но юноши настаивали на своем. Лодку приготовили, и наши мальчики, сняв куртки, начали занимать места; так как Жорж и тогда уже был самым солидным в смысле груза, то приказчик предложил ему быть № 4-м. Жорж охотно согласился быть четвертыми и, прыгнув в лодку, уселся впереди, спиной к рулю. Насилу его усадили на надлежащее место, а за ним и его товарищей. Джоскинс объяснил главнейшие правила управления рулем, и сам занял место первого гребца, объявив, что все остальные должны только неуклонно во всем подражать ему.

Все выразили готовность; приказчик взял багор и, оттолкнув лодку, пустил их по течению.

Что было после, Жорж не в состоянии сообщить подробно; у него осталось смутное воспоминание, что в самый момент отплытия он получил удар в спину рукояткой весла № 5, и в ту же минуту скамейка из-под него исчезла, и он оказался сидящим на дне лодки. При этом он заметили, что № 2 упал на спину и очутился в крайне бедственном положении, — ноги его торчали кверху, точно у припадочного.

Мост они миновали, плывя со скоростью 8-ми миль в час. Лодка все время повертывалась поперек течения. Греб один только Джоскинс, а Жорж, придя в себя, попробовал ему помогать, но как только опустил весло в воду — оно моментально исчезло под лодкой, и он сам едва не последовал за ним. Рулевой побросал веревки от руля за борт и разразился рыданьями. Жорж не помнит, как они вернулись, хотя для этого им понадобилось сорок минуть. На мосту собралась порядочная толпа, интересуясь их плаванием и давая различные советы. Три раза пытались они пройти под пролетом моста, и всякий раз их снова возвращало на прежнее место, и рулевой, видя всякий раз мост все еще над своей головой, принимался сильнее плакать

— В тот день я подумал, что уже никогда не полюблю катанье на лодках, — прибавил Жорж,

Гаррис более привычен к морю, чем к плаванию в пресных водах, и говорит, что для физического упражнения предпочитает морское плавание. Это уже не в моем вкусе! Помню, как прошлым летом я взял маленькую лодочку, и так как в былые времена много и часто ездил по морю на веслах, то думал справиться и теперь, но оказалось, что я забыл все. Пока я погружал одно весло в воду — другое непременно стремилось кверху и нелепо торчало в воздухе. Чтобы сохранить некоторое равновесие, я должен был встать на ноги; между тем на берегу была масса гуляющих, и я вынужден был в такой позе проехать мимо всей этой нарядной аристократической публики. Кое-как я подыхал к берегу, где нашел какого-то старого лодочника, которого уговорил отвезти меня обратно в Истбурн.

Я ужасно люблю смотреть на этих старых лодочников, когда они гребут, особенно нанятые по часам. Как величественно, спокойно и ровно они работают! Никакой торопливости, ни беспорядочной суетливости, свойственных нашему лихорадочному существованью людей XIX в. Никогда они не напрягают усилий, чтобы обогнать кого-либо, и нисколько не волнуются, если их нагоняют и обгоняют, что обыкновенно случается со всеми идущими в одном с ними направлении. Подобные испытания выдерживают эти старые гребцы с стоическим спокойствием, давая нам прекрасный пример смиренья и скромности. Грести просто и чисто, предоставляя лодке полную свободу — не особенно мудреное дело, но человеку, желающему показать при этом грацию и развязность, нужна очень долгая практика.

Неопытных гребцов сбивает «такт». «Я прекрасно иду, когда я один», — говорить такой начинающий, в двадцатый раз за пять минут распутывая и высвобождая свои весла из ваших.

Презабавно смотреть на таких новичков, старающихся попасть в такт. Боу никак не может идти в такт со Строоком [Боу и Строок (Bow и Stroke) имена английских гребцов на определенных местах. Строок ближайший к рулю, а Боу дальнейший — носовой, так называемый загребной. Тут они означают определенных людей.], — потому что у него невозможная манера грести, — говорит Боу.

И Строок старается приспособиться к слабым способностям товарища, а тот чувствует себя обиженным и просит Строока не стесняться из-за него и дать настоящий ход лодке. А не то, он готов поменяться местами, пожалуй? — прибавляет он, в тайной надежде, что такая перемена поможет делу.

На протяжении нескольких метров, они подвигаются довольно сносно, вдруг Строока поражает новая мысль:

— А знаете, в чем дело! Ведь у вас мои весла; передайте-ка их мне!

боу. И я тоже чувствовал, что работаю не своими веслами (с улыбкою, охотно соглашаясь на обмен), — теперь уж мы отлично пойдем.

Но для того, чтобы грести новыми веслами, Строоку приходится неимоверно вытягивать руки, между тем как весла Боу поминутно ударяют ему в грудь. Тогда они снова переменяют весла, решив, что лодочник дал им негодные или непарные весла; они принимаются взапуски ругать его, и в этом занятии скорее попадают в такт друг другу, чем в работе веслами,

жорж. Для разнообразия я бы хотел попробовать покататься на небольшом плоту.

Это вовсе не так легко, как кажется; выучиться подвигать такой плот нетрудно, так же, как и грести, по чтобы действовать при этом веслом правильно, красиво и равномерно — надо долго практиковаться.

Я знал одного молодого человека, который начал свою первую поездку на плоту очень удачно; это придало ему такой храбрости и самоуверенности, что он совершенно уверенно работал шестом, подталкивал им свой плот вперед и перебегал на противоположный край плота, совершенно как старый, опытный плотовщик. Все это выходило у него великолепно, но однажды, заглядевшись на что-то, он, при маневре, внезапно кувыркнулся с плота; так как шест глубоко воткнулся в дно, то мой приятель повис на нем, а плот поплыл по течению. Положение не особенно приятное! Какой-то мальчишка начал уже сзывать товарищей посмотреть «настоящую обезьяну» на шесте. Я не мог ничем помочь пострадавшему, не имея второго шеста, а потому мне оставалось только сидеть и смотреть на жалкую фигуру товарища, положение которого становилось все плачевнее по мере того, как шест уходил в тинистое дно.

Он понемногу опускался в воду, барахтался, промок до костей, но физиономия его была такая плачевная, что нельзя было без смеха смотреть на него, и я смеялся, пока не догадался, что смешного в сущности ничего нет, потому что и я был не в лучшем положении — один, без шеста и весла на плоту, который несло по течению и прямо на запруду!

Я уже начинал сердиться на своего товарища, который так внезапно покинул меня и даже не оставил мне на всякий случай шеста.

Меня несло уже более четверти мили, когда передо мной появилась лодка, стоявшая на средине реки, в которой сидели два старых рыбака. Увидя, что я несусь прямо на них, они стали кричать, чтобы я убрался с дороги.

— Не могу! — кричу я им в ответ.

— Но вы и не пробуете даже этого сделать! Когда я приблизился и объяснил им свое положение, они немного задержали плот и одолжили мне свой шест, — плотина была всего уже в нескольких шагах, и я остался очень доволен, что рыбаки случились на моем пути.

Когда я впервые собрался ехать на таком плоту, то со мною задумали отправиться еще мои товарищи, которые и хотели мне показать, как управляться с плотом. Но так как мы не могли идти все одновременно, то я отправился вперед, чтобы вывести плот из бухты и поучиться управлять, им, в ожидании моих приятелей. Однако, не найдя ни одного свободного плота, я уселся на берегу и стал глядеть на воду. Вскоре со мной поравнялся маленький плот, на котором был человек, одетый совершенно в такой же костюм и такую же фуражку, как я; по-видимому, и он был новичок в этом спорте, и его упражнения с шестом были крайне интересны по своей неожиданности и разнообразию. Стоявшие на берегу наблюдали за этим плотом и держали даже пари, что выйдет из последующего удара шеста.

Наконец, пришли и мои приятели и, остановившись на противоположном берегу, стали тоже смотреть на плот и его пассажира. Им не видно было его лица, а видя знакомый костюм и неловкость новичка, они не замедлили решить, что это я, и безмерно обрадовались возможности вволюшку посмеяться надо мной.

Я не сразу сообразил их ошибку и очень удивлялся, что они так смеются над совершенно чужим человеком, но потом, догадавшись в чем дело, поспешил спрятаться за дерево. О, как они безгранично весело и свободно кричали ему всякие глупости, бранили, подшучивали, и говорили много такого, что принято было в нашем кругу, а потому совершенно непонятно постороннему. Не будучи в состоянии сносить долее их грубых насмешек, незнакомец обернулся, и мои друзья увидали его физиономию.

Я с удовольствием заметил, что у моих приятелей осталось еще достаточно порядочности: они сильно сконфузились и поспешили сказать незнакомцу, что приняли его за другого и надеются, что он не будет считать их за нахалов, способных так шутить с кем-либо, кроме близкого друга.

Конечно, это объяснение спасло их. Припоминается мне по этому поводу, как Гаррис рассказывал о своем пребывании в Булони на морских купаньях. Плавая там однажды вблизи берега, он вдруг почувствовал, что кто-то схватил его за шею и с силою окунул в воду головой вниз. Он выбивается из всех сил, стараясь освободиться, но противник его обладал геркулесовской силой, и все старания Гарриса были тщетны; наконец он ужо перестал брыкаться и приготовился умирать, как вдруг его освободили. Встав на ноги, он глядел с удивлением на силача, едва не сделавшегося его убийцей; последний смеялся до упаду, но, увидя лицо Гарриса, отступил, совершенно ошеломленный: «Ой, простите великодушно, — пробормотал он смущенно, — я вас принял за моего приятеля».

Гаррису оставалось только радоваться, что его приняли за приятеля, а не за родственника, а то быть бы ему потопленным.

Оказывается, что всякого рода плавание требует и практики и знания. Будучи ребенком, я вовсе не думал этого; мне казалось, что это такое же прирожденное искусство, как уменье играть в мячик или в пятнашки.

Был у меня один товарищ, разделявший мои взгляды на этот предмет. В один прекрасный день, когда ветер казался нам благоприятным, мы ним решили попробовать этот род спорта, наняли парусный ялик и отправились в Ярмут.

Когда мы отчаливали, лодочник сказал нам:

— А ведь день-то сегодня неудачный! Вам бы хорошо найти риф и придерживаться наветренной стороны, особенно на поворотах.

— Мы не преминем воспользоваться вашими советами, — отвечали мы, отъезжая и весело раскланиваясь, но в душе весьма смутно понимая, что собственно означали его советы и как это найти «риф» и что с ним делать, когда мы его найдем.

Мы гребли, пока город не скрылся из вида. Тогда, видя перед собой большое водное пространство, по которому свободно гулял сильнейший ветер, мы сочли нужным приступить к более решительным действиям.

Гектор, так кажется, если не ошибаюсь, звали моего приятеля, продолжал грести, пока я развертывал парус; дело это тоже не особенно легкое, а главное, когда я его развернул, то не знал, где верх, где низ. Наудачу принимаем мы нижний край за верхний и начинаем его укреплять; пришлось немало повозиться, прежде чем парус пришел в движение; но, вероятно, он вообразил себе, что дело идет о похоронах, и он должен изображать из себя не парус, а саван, которым меня надо покрыть. Поняв свою ошибку, парус ударил меня своей нижней реей по голове и окончательно перестал действовать.

— Моряки обыкновенно вымачивают паруса, — надоумил меня Гектор, — перекиньте его через борт, чтобы он намок, тогда и поставим его.

Я последовал его совету, но дело от этого отнюдь не улучшилось, потому что, если не совсем приятно, когда ваша голова или ноги путаются в складках сухого паруса, то уже вовсе неприятно, когда вас хлещет и опутывает мокрый парус. Наконец, соединенными усилиями, мы таки установили парус; правда, не вполне правильно, но и не вверх ногами, а так сказать в поперечном направлении, и привязываем его к мачте. Что мы не утонули во время этой прогулки — это несомненный факт, но как и почему этого не случилось, я никогда не мог себе объяснить, и сколько ни думал потом над этим, никак не могу понять этого феномена. Вероятно, такой результат явился просто в силу духа противоречия, свойственного всем предметам на этом свете. Лодка, обсудив наше поведение, решила, что мы выехали так рано и не сообразуясь с погодой — единственно с целью самоубийства, и захотела помешать нашему плану. Это единственное предположение, которым я могу объяснить, что лодка не перевернулась вместе с нами. Мы делали нечеловеческие усилия, чтобы удержаться внутри лодки и в смертельном ужасе цеплялись за ее края.

Гектор предлагал разные способы, употребляемые пиратами и мореходами, для прикрепления паруса во время непогоды, но я был того мнения, что лучше дать нашему кораблю полную волю, а так как это было легче, то мы и приняли это решение, а сами покрепче уцепились за борта.

Лодка пролетала добрую милю с такой быстротой, какой я не видывал никогда, и испытать которую вторично я бы не желал; на одном из поворотов она так накренилась, что парус до половины очутился в воде, затем поднялась каким-то чудом и врезалась в тинистую мель.

Наше судно прорезало в ней борозду и стало. Мы удостоверились, что можем еще шевелить руками и ногами и вообще двигаться по собственной воле и, пользуясь этим, подбираемся к фал-рее, держащей парус, и подрезываем его. Мы чувствовали, что следует переменить способ передвижения, так как езды под парусами с нас более чем достаточно, и можно взяться за весла; прогулка была весьма интересна, сопряжена с волнениями и вообще хороша, но хорошего понемножку.

Пытаемся сойти с мели при помощи весел, и ломаем одно из них; крайне бережно действуем другим, но так как пара была уже старая, то второе сломалось еще скорее; перед нами грязная отмель, позади вода, и единственное, что оставалось нам делать, это ждать какого-либо проезжего.

Но погода была не настолько соблазнительна, чтобы вызвать желающих проехаться по реке, и мы прождали больше трех часов, пока показался какой-то старик-рыбак, который с и превеликим трудом стащил нас с мели, и довез до места найма лодок.

На уплату этому рыбаку, да за сломанные весла и за 4/2 часа нашего катанья — пошли наши карманные деньги за целый месяц; но зато мы приобрели опытность, а за это, говорят, как бы вы дорого ни заплатили, все будет дешево.

ГЛАВА XVI

Ридинг. — Нас буксирует пароход. — Маленькие лодчонки ужасно раздражают; они всегда на дороге. — Жорж и Гаррис снова «отлынивают» от своих обязанностей. — Стритлей и Горинг.

Около одиннадцати часов мы были в виду Ридлига; река тут загрязнена и место пустынное, и веселого ничего нет; поэтому мы решили тут не задерживаться. Город этот старинный и известен со времен короля Этельреда, когда датчане высадились и напали на Ридлиг, чтобы разгромить Вессекс: там и произошла битва с язычниками, во время которой Этельред молился, а брат его Альфред сражался и победил.

В позднейшие времена Ридлиг, по-видимому, считался удобным приютом для беглецов из Лондона, когда дела принимали там для них не вполне желательный оборот. Всякий раз, как над Вестминстером разражалась гроза, парламент быстро отступал к Ридлигу; в 1625 г. там собрались разные дворы и власти. Недурно, если бы и теперь, так, время от времени, маленький бич просвистел бы над Лондоном, чтобы освободить город от парламента и судей.

Ридлиг выдерживал осаду графа Эссекса во время парламентской борьбы, и потом, четверть века спустя, герцог Оранский тут разбил войска короля Иакова.

Тут же, в церкви бенедиктинского аббатства, похоронен Генрих I, построивший и самое аббатство; развалины этого монастыря стоит посмотреть. В этой же церкви венчали знаменитого Иоанна Агентского с леди Буланкой.

В Ридлиге мы встретили хорошо знакомый нам пароход, который согласился взять нас на буксир и довести почти до Стритлея; этот способ передвижения, разумеется, приятнее весел, но было бы еще приятнее, если бы не встречалось так много всевозможных лодчонок и барок, из-за которых поминутно приходится или останавливать машину или давать задний ход, чтобы не столкнуться с ними. Это ужасно как раздражает и досаждает, так что следует что-нибудь сделать, чтобы заставить их прекратить движение [Как раз обратное тому, что говорено было раньше.]. Вдобавок они еще ужасно нахальны! Приходится свистеть так долго, что рискуешь вызвать взрыв котла, прежде чем им заблагорассудится удалиться. Ужасно бы мне хотелось перевернуть одну-другую лодчонку; если бы только была у меня свобода действий, уж проучил бы я их.

Сейчас же за Ридлигом река становится просто очаровательной; близ Тильгерста портит несколько пейзаж железная дорога, но далее вид великолепный.

Окрестности Пангбурна, особенно, где возвышается маленькая оригинальная гостиница Лебедя — знакомы всем по картинным выставкам, вероятно, не менее, чем самим жителям этих мест.

Когда пароход оставил нас, Гаррис прямо заявил, что теперь очередь грести — моя. Это было верхом несправедливости. По уговору я должен был провести их на три мили выше Ридлига, а теперь мы были от него в десяти милях, — ясное дело, что они должны были идти и тащить лодку. Но так как убедить их я никак не мог, то, во избежание дальнейших препирательств, сел за весла.

На правом берегу Горинг, на левом Стритлей, — каждый в своем роде очаровательные уголки для мимолетного взгляда. Громадное пространство воды, образуемое Темзой у Пангбурна, наводит на мысль ехать днем под парусами, а на веслах — при луне, любуясь берегами.

Мы собирались проехать в этот день до Уаллингфора, но живописная местность заставила нас ненадолго остановиться; мы высадились и пошли осмотреть Стритлей, и там пообедали в одной из гостиниц, к величайшему удовольствию Дика.

Говорят, что холмы, возвышающееся там и сям по берегам реки, в прежние времена соединялись в одну цепь и образовали преграду для Темзы, которая кончалась большим озером по выше Горинга.

Упоминаю об этом лишь мимоходом, так как не могу ни подтвердить, ни опровергнуть этого сообщения.

Стритлей тоже старинное местечко, относящееся, как и большинство прибрежных городов, к эпохе англо-саксонской.

Горинг, хотя не такой симпатичный, но все же прехорошенький в своем роде городок и имеет свои прелести для приезжающих, хотя бы, напр., близость железной дороги.

Об этом говорится для тех, кому могла бы придти фантазия сбежать из гостиницы, не уплатив по счету.

ГЛАВА XVII

Стирка. — Рыбы и рыболовы. — Об искусстве ужения. — Добросовестный удильщик на муху. — Одна из историй правдивых рыболовов.

В Стритлее мы остались на два дня и отдали в стирку наши платья; мы попробовали было сами их мыть в Темзе под наблюдением Жоржа, но результат получился менее чем удовлетворительный.

После стирки вещи стали еще хуже, — он были очень, очень грязны, надо отдать справедливость, и до стирки, но все же их можно было еще носить.

После же нашей стирки, наоборот, река в том месте, где мы мыли свою одежду, стала несравненно чище, по той простой причине, что вся грязь, какая только была в ней в этом месте, была старательно собрана и сохранена нами на нашем платье.

Прачка, которой мы отдали после своей стирки наши костюмы, сказала, что она должна будет взять тройную плату, так как тут нужно не просто выстирать, а еще и отскрести.

Разумеется, мы без всяких разговоров уплатили ей, сколько она запросила.

Окрестности Стритлея и Горинга считаются лучшими местами для рыбной ловли; река в этом месте изобилует щуками, плотвой, пескарями и угрями. Ничего нет легче, как сесть и попробовать их поймать.

Люди, посвящающие себя этому занятию, никогда ничего не ловят; сколько мне известно, никто в верховьях Темзы еще не поймал ничего, кроме уклейки или дохлой кошки, — и то и другое к рыбной ловле, кажется, не относится.

«Местный путеводитель рыбаков» ничего не упоминает о том, кто и что тут ловил, а просто говорит: «хорошее место для рыбной ловли».

И по тому, что я видал в этих местах, я могу лишь поддержать это мнение.

Во всем свете, пожалуй, не найдете уголка, где бы так много было рыбы и где бы так: давно уже занимались уженьем. Есть любители, которые занимаются этим один день, другие целый месяц; можете хоть целый год посвятить этому — результат будет все один.

В Путеводителе рыбаков по Темзе говорится, что «тут встречаются щуки и окуни», но этот путеводитель ошибается. Щука и окунь гуляют в этих краях, это правда, их можно видеть целыми стаями у берегов; когда вы гуляете, они высовывают головы из воды и разевают рты, в ожидании сухарика или булки, они мешают и надоедают вам во время купанья, но напрасно вы думаете, что их можно поймать червячком на удочку или другой какой-либо приманкой, — нет, это уж напрасно.

Я плохой удильщик; одно время я было занялся этим делом и думал даже, что делаю порядочные успехи, но старые рыбаки сказали мне, что из меня ничего не выйдет порядочного, и посоветовали мне бросить удочку — потому что мое воображение было для этого слишком мало развито.

Они говорили, что для того, чтобы быть стихотворцем или романистом — по пятачку за строчку — я обладаю достаточным запасом фантазии, но, для того, чтобы сделаться серьезным удильщиком на Темзе, необходимо более творческой мысли и более свободы и широты полета воображения, чем у меня.

Некоторые думают, что от удильщика требуется только уменье рассказывать, совершенно свободно и не краснея, всякие выдумки. Но это ошибка; обыкновенная, простая ложь — это хорошо для новичков, а опытного рыболова вы узнаете по обстоятельному, подробному рассказу, по тем украшениям, которые он приплетает к фактам, говоря при том с таким видом, как будто он передает самым неопровержимым точным образом истинное происшествие.

Всякий сумеет войти и сказать: «я только что поймал пятнадцать дюжин окуней», или — «в прошлый понедельник я вытащил экземпляр в 3 фута от головы до хвоста и весом в 8 фунтов».

Подобные признания, совершенно лишенные всяких прикрас, свидетельствуют лишь о храбрости говорящего, и ничего более. Старый рыболов подобных приемов не употребляет; у него совершенно другой способ извещать о своих подвигах, который усваивается только после предварительного изучения.

Такой удильщик входит совершенно спокойно, не снимая шляпы, выбирает себе лучшее место, берет стул, закуривает трубку и молча садится отдыхать. Он предоставляет молодежи рассказывать всякие небылицы; в минуту затишья он вынимает трубку изо рта, сбрасывает с нее пепел подальше от себя и говорит:

— Во вторник у меня была ловля, так уж настоящая; только говорить-то об этом не стоит!

— Почему же!

— Да потому, что никто мне не поверит, думается, — говорить старый хитрец, с самым невозмутимым видом и без малейшего оттенка горечи; затем снова берется за курение и спрашивает себе еще «кружечку» пивца за шесть су.

Воцаряется глубокое молчание, так как никто за себя не ручается и не возражает старику; тогда он сам, не ожидая поощрения, продолжает:

— Нет, в самом деле (с задумчивым видом), я бы сам никому не поверил, если бы слышал от кого-нибудь, но тем не менее это факт, ничего не поделаешь! Целый день просидел я и ничего порядочного не добыл, так, всего несколько дюжин мелочи, да штук двадцать щук; я уже думал было бросать удочку, как вдруг почувствовал, что удочку кто-то сильно дергает; ну, еще какая-нибудь ничтожная дрянь, подумал я, собираясь тащить. Но не тут-то было!.. Поднять мое тростниковое удилище оказалось совершенно невозможно! Мне потребовалось полчаса, целых полчаса, подумайте только, чтобы осторожно вытянуть эту рыбу; поминутно мне казалось, что все пропадет и с удочкой вместе. Наконец, я вытащил и, как вы думаете, что это было? Осетр, осетр в сорок фунтов весом, пойманный на удочку, да, сударь! Можете теперь удивляться, сколько вам угодно... Эй, хозяин, велите-ка еще «кружечку».

Затем он передает те выражения удивления, которыми его встречали дома, и что говорили свидетели этого подвига.

Я катко спросил одного хозяина прибрежного трактира, — не надоели ли ему все эти басни рыболовов и не раздражает ли это уже его.

— Нет, сударь, теперь ничего; поначалу как-то неловко было и удивляло меня, а теперь ведь целыми днями их слушать приходится, так уж вышло в привычку.

Один мой знакомый молодой человек, начав заниматься рыбной ловлей, решил в рассказах о своей ловле прибавлять не более двадцати пяти процентов к действительному улову.

— Если я поймаю сорок штук, то скажу, что поймал пятьдесят и т. п., потому что я не желаю лгать больше; всякая ложь ведь — грех.

Но это решение ему не принесло пользы; самое большое количество пойманных им рыб не превышало трех штук в день, а три рыбы увеличить на 25% с сотни, довольно мудрено.

Тогда он увеличил до 33 1/3 % со ста, но и это мудрено сделать при и 1—2-х пойманных рыбах; чтобы упростить все дело, он решил попросту увеличивать вдвое количество пойманных рыб. В течение двух месяцев он строго выдерживал это, но скоро это ему надоело; никто не верил, что он только удваивает количество добычи, и подобная скромность создала ему весьма невыгодное положение среди прочих рыбаков.

Наконец, он порешил уже навсегда, на будущее время, считать каждую рыбу за десять и начинать удить, считая тоже с 10. Если он ничего не поймал, то говорил, что поймано десять; при его системе менее десяти никогда не получалось, в этом и была вся суть. Выудивши одну рыбку, он считал двадцать, две — значить тридцать, три — сорок и так далее. Это было хорошо придумано и очень просто, так что позднее это изобретение вошло в славу. Комитет общества рыболовов Темзы предложил ввести эту систему в общее употребление, года два тому назад, но некоторые из старейших членов восстали против нее, говоря, что они могли бы согласиться только в том случае, если количество будет удвоено, и каждая пойманная рыба будет считаться за двадцать.

Если у вас, любезный читатель, найдется когда-либо свободный вечер, который вы проводите где-либо на берегу, то советую вам зайти в маленький деревенский трактир, присесть около выручки и послушать, что там говорится. Наверно увидите там несколько героев удочки, прихлебывающих за столиком горячий грог. За какие-нибудь полчаса они наскажут вам столько своих рыбацких побасенок, что вас целый месяц будет тошнить от такой массы рыбы!

Не знаю, что сталось с Гаррисом; он ушел рано к парикмахеру, затем вернулся и провел сорок минут за чисткой своих сапог, а потом снова исчез. Мы же с Жоржем и с собакой, предоставленные сами себе, пошли прогуляться в Валингфорд и на обратном пути зашли в маленький ресторан, у самой реки, чтобы отдохнуть и освежиться.

Войдя в комнату для гостей, мы там застали какого-то старичка, курившего длинную глиняную трубку, с которым мы и разговорились.

старик. Хороший простоял сегодня день, не правда ли?

мы. И вчера тоже был очень хороший день.

все вместе. И завтра вероятно тоже будет прекрасный день.

жорж. Нынче, кажется, урожай, так что жатва хорошая?

Затем вскоре старик узнал, что мы не тамошние, и завтра должны уехать.

Осматривая комнату, я случайно остановился глазами на какой-то старой, запыленной витрине, укрепленной довольно высоко, над карнизом камина, в которой помещалась форель, но какая форель! Я просто глаз не мог оторвать, до такой степени она была громадна! В первую минуту я подумал, что это треска.

— Ага! — сказал старик, заметив, чем привлечено мое внимание, — замечательный экземпляр, а? Что вы скажете?

— Необычайная редкость, — пробормотал я.

жорж. Сколько она может весить?

старик. 18 фунтов, — и он встал и надел свое пальто. — Да, 3-го числа будущего месяца будет шестнадцать лет, как я поймал эту штучку на маленькую уклейку. Мне говорили, что в реке появилась такая рыбина, и я решил во что бы то ни стало ее поймать — и поймал! Я думаю, что в настоящее время едва ли в реке много таких экземпляров. Затем до свиданья, господа, добрый вечер.

Он ушел, мы остались совершенно одни, и все не могли глаз оторвать от этого замечательного животного.

В это время вошел местный извозчик, остановившийся у ресторана, с кружкой пива в руках, и принялся тоже разглядывать рыбу.

жорж. Вот так лососка, изрядной величины, неправда ли?

извозчик. Да, это вы правильно сказали, господин, — и, хлебнувши из кружки, прибавил: вы быть может не были здесь, когда была поймана эта великанша?

— Нет, — ответили мы, — мы нездешние.

— Ах, стоило бы быть при этом, скоро уж пять лет, как я ее поймал.

— В самом деле? — спросил я, — это ваша добыча?

— Да-с, — ответил этот знаменитый человек, — я поймал ее вблизи шлюза, или, по крайней мере, вблизи того места, где теперь шлюзы, в одну пятницу, после полудня; и что удивительнее всего — на простую муху. Я вышел половить щук, а о лососках даже и не мечтал; за то, когда этот зверь попался на удочку, то едва и меня-то не перевернул; и не мудрено, в ней было 26 фунтов. Счастливо оставаться, господа!

Минут через пять пришел еще кто-то, заявивши, что эту форель поймал он как-то ранним утром на пескарика. После его ухода пришел какой-то почтенных лет господин, очень солидный и торжественный, и сел у окна. Помолчав некоторое время, Жорж обернулся к новому пришельцу и сказал:

— Извините пожалуйста мою смелость, но мы не здешние и премного были бы вам обязаны, если бы вы нам сказали, как вам удалось поймать эту замечательную форель, чучело которой тут выставлено.

— Кто же вам сказал, что эту рыбу поймал я? — с удивлением спросил он.

— Никто не говорил, но мы уж инстинктивно чувствуем, что вы герой этого подвига.

— Скажите пожалуйста! Эго удивительно, даже прямо — невероятно! — отвечал старый весельчак, расхохотавшись. — Ведь вы совершенно правы! Это действительно дело моих рук! Ваше предположение крайне необыкновенно, но оно верно!

И он подробно объяснил нам, как он бился боле получаса, чтобы вытащить рыбу, как при этом переломилось удилище и как, принеся рыбу домой, он взвесил ее, и в ней оказалось тридцать четыре фунта. В свою очередь ушел и этот, а за ним вскоре вошел к нам хозяин гостиницы, которому мы передали многочисленные россказни по поводу рыбы; оп от души хохотал при этом, а мы ему вторили.

— Ну, не потеха ли это! И выдумали же! Все они ловили, значит, одну и туже рыбину, вот смех-то! И кто же поверит, что поймавший отдал бы ее? Чего же ради они поймали, а принесли ее мне, чтобы выставить у меня в зал?! Ха-ха!

И он поведал нам истину: будучи еще мальчишкой, не обладая ни ловкостью, ни знаниями, благодаря лишь какой-то счастливой случайности, часто, впрочем, помогающей школьникам, забавляющимся во время летних вакаций уженьем, он поймал эту громадную форель, не имея даже настоящей удочки, а просто на нитку, привязанную к какому-то пруту. Благодаря этой рыбе, он избавился от хорошей головомойки по возвращении в школу, хотя учитель сказал ему, что он заслуживает быть наказанным «тройным правилом» и «практическими упражнениями» [Задачи на тройное правило, и еще грамматические упражнения, чтобы усилить наказание.].

В эту минуту хозяина зачем-то позвали, и мы снова вдвоем смотрим на эту рыбу, все более и более удивляемся.

Жорж так увлекся, что, желая поближе ее разглядеть, вскарабкался на спинку стула; стул поехал, и, чтобы не упасть, Жорж в отчаянии ухватился за витрину. Витрина оборвалась и вместе с Жоржем и со стулом грохнулась на пол.

— Надеюсь, что рыба-то не попортилась от этого, — бросился я в испуге к Жоржу.

— Надеюсь, что нет, — отвечал он, осторожно поднимаясь и озираясь кругом. Но надежда наша не оправдалась: рыба разлетелась на тысячу кусочков; я говорю тысячу — ну, быть может, их было девятьсот, я их не считал. Но нам показалось очень странным то, что набитая рыба, чучело, могла разбиться вдребезги. И действительно, тут было бы чему удивляться, если бы рыба была набитая, но этого не было.

Эта форель была гипсовая!

ГЛАВА XVIII

Шлюзы. — Жорж и я попадаем па фотографию. — Валингфорд. — Дорчестер. — Абингдон. — Глава семьи. — Хорошее место, чтобы утониться. — Трудный переезд по Темзе. — Развращающее действие речного воздуха.

На следующее утро мы покинули Стритлей и на веслах поднялись до Кольгама, где и провели ночь на лодке, под нашим брезентом.

Река на всем этом протяжении не представляет ничего особенно интересного. На расстоянии шести с половиною миль тут нет вовсе шлюзов, что считается любителями гребли большим удобством, между тем как люди, любящие развлечения, недовольны этим обстоятельством. Я, например, очень люблю шлюзы, они так приятно нарушают однообразие гребли. Очень люблю я сидеть в лодке и чувствовать, что тебя слегка приподнимает над холодной глубиной, чтобы пустить по новой излучине реки, среди веселых берегов; или же, наоборот, исчезнуть почти совершенно со света и ждать, пока скрипят мрачные двери и снова покажется свет, когда они откроются, и река появится снова по всей красе. И я вижу, как лодка вырывается из узкой тюрьмы и летит навстречу ясным волнам реки.

Шлюзы обыкновенно бывают очень живописны; здоровый, сильный сторож, веселая жинка его и славная дочурка — славные люди, с которыми приятно поговорить [Или вернее: были славные люди, потому что управление по делам рыбного промысла на Темзе, кажется, намеренно выбирает идиотов. Большинство новых сторожей на шлюзах, особенно в наиболее посещаемых местах, все люди старые, нервные, раздражительные, совершенно непригодные для исполнения своих обязанностей. — Примечание автора.]. Кроме того, встречаются тут всегда другие лодки, так что время ожидания очереди пропуска через шлюзы незаметно проходит в болтовне. Темза далеко не была бы так привлекательна, если бы не было на ней шлюзов с крышами, украшенными цветами, и таинственными проходами под ними.

По поводу шлюзов мне припоминается один потешный случай, бывший с нами, когда мы, Жорж и я как-то, летним утром, собрались в Гамптон-Курт.

День был великолепный, и народу в шлюзах было полным-полно. Как часто бывает в таких случаях, какой-то фотограф собрался снять общий вид шлюзов со всеми нами, во время нашего прохождения. Я не сразу заметил, что «нос» нашей лодки залез под бревно шлюзов, а поднявшаяся вода заставала лодку принять наклонное положение. Еще несколько секунд, и мы бы погибли в воде; с быстротою молнии схватили мы по веслу и высвободили нашу лодку, сильно оттолкнувшись и ударив по перегородке шлюза; от толчка оба мы упали на спину.

Как и можно было ожидать, портреты наши не удались; судьбе угодно было, чтобы фотограф пустил в ход свою проклятую машину непременно в ту минуту, когда мы лежали на спине с самыми глупыми, растерянными физиономиями и болтающимися в воздухе ногами.

Наши четыре ноги оказались на самом видном месте на фотографии; они занимали весь первый план, и из-за них с трудом можно было различить очертания других лодок и подробности пейзажа. Все вообще казалось мелким и незначительным наряду с нашими ногами, так что собравшиеся, оставшись крайне недовольны таким положением, отказались подписаться на пробные карточки. Владелец одного парохода, заказавший шесть снимков, увидав негатив, отказался от заказа, так как нигде на снимке не мог найти своего пароходика; и никто его не мог увидать: он приходился как раз за правой ногой Жоржа.

По этому поводу было немало неприятных разговоров, а фотограф говорил, что мы должны были бы взять каждый по дюжине карточек, потому что мы занимали девять десятых всей поверхности снимка; но мы отклонили его предложение, сказав, что ничего не имеем против снимка хотя бы во весь рост, но только в нормальном положении.

Миль на шесть выше Стритлея лежит Валингфорд, очень старинный город, известный в истории Англии; выстроенный из плохого материала и дикий, он служил пристанищем бриттам, пока их оттуда не вытеснили римские легионы. На месте мазанок и плетней появились сильные укрепления и постройки, следы которых время не изгладило еще и доныне, — так хорошо умели строить эти мировые завоеватели. Но само это время, как бы остановившееся перед римскими стенами, стерло в прах самих римлян, и на месте их жилищ, позднее гораздо, воевали саксы и датские великаны, вплоть до прихода норманнов.

В эпоху парламентской войны этот укрепленный город выдержал долгую и тяжелую осаду, но все же кончил тем, что сдался, и стены его были сравнены с землей.

Отсюда, далее к Дорчестеру, берега реки становятся выше, разнообразнее и живописнее. Сам Дорчестер лежит в полумиле от Темзы; до него можно незаметно дойти пешком, но полям. Город древний и своим полным покоем и тишиной нагоняющий сон. Он был также славен когда-то, в древне-британские времена; потом римляне имели там отдельный укрепленный лагерь. В саксонскую эпоху он служил столицею графства Вессекс, был большим и сильным городом, а теперь он погружен в сон и чужд всякой общественной и мировой жизни. Берега реки очень красивы и плодородны около Клифтона, маленького, старомодного селения, полного тихого очарования и разукрашенного цветами.

Если вы высадились в Клифтоне, чтобы переночевать, то советую остановиться в Барли-Мау (Barley-Mow), так как это, бесспорно, самая оригинальная из старинных гостиниц, расположенных в верховьях Темзы. Гостиница эта находится за чертой деревни, направо от моста; архитектура ее и весь внешний вид имеют что-то сказочное; внутри же еще более поражает вас фантастическая обстановка.

Для героини современного романа — «высокой и божественно стройной», — которая все время «вытягивается во весь рост», — это место совершенно неподходяще, потому что она при этом всякий раз стукалась бы головой о потолок.

Для пьяного тоже это помещение не особенно удобное, так как представляет множество сюрпризов, вроде неожиданных ступеней, порогов и т. п. Ему и так трудно попасть в свою комнату, а добравшись до нее, отыскать там кровать [Вероятно она в закрытом алькове.]; но при таких сюрпризах гостиницы это становится совершенно невозможным.

Намереваясь попасть назавтра после полудня в Оксфорд, мы встали поутру очень рано. Удивительно, как рано можно вставать во время экскурсий! Небось, лежа на полу лодки, под одним одеялом и с чемоданом вместо подушки под головой, никто не просит умоляющим голосом, если его разбудят утром: «Еще хоть пять минуть дайте!» Мы напились чаю, закусили и прошли шлюз уже в половине девятого. От Клифтона до следующего шлюза берега Темзы плоски и неинтересны, но после шлюзов Кульгам (самые глубокие и самые холодные на Темзе) картина изменяется и местность становится гораздо красивее.

Здесь на берегу стоит городок Абингдон, типичный провинциальный город, скромный, тихий, крайне чистый, но и отчаянно скучный. Он считается тоже древним, хотя далеко уступает в этом отношении Валингфорду и Дорчестеру; во время оно тут высилось знаменитое аббатство, на развалинах которого теперь попивают крепкое пиво.

В церкви св. Николая находится гробница Джона Блэкуэля и жены его Анны, умерших в один день — 21 августа 1625 года, после счастливой супружеской жизни.

В церкви св. Елены есть надпись, говорящая, что некий В. Ли, умерший в 1637 году, имел потомство в двести человек без трех.

Если вы решите эту задачу, то узнаете, что семья этого Ли состояла из 197 человек. Он был пять раз выбираем в мэры города и, несомненно, может считаться благодетелем своего поколения, но в нашем многолюдном XIX веке, я надеюсь, немного найдется людей такого широкого размаха.

Путь от Абингдона до Nunham’a очень приятен. Нонгэмский парк стоит посетить в один из назначенных дней — вторник или четверг; в эти дни бывает прекрасная коллекция редкостей и картин, а сады вообще там превосходные.

Запруда, находящаяся позади шлюза, — прекрасное место для желающих утонуть, так как течение здесь чрезвычайно сильно, и если вы упадете, то можете быть уверены, что не вернетесь; стоящий там обелиск указывает место, где утонуло двое купавшихся. Вокруг обелиска — ступени, с которых прыгают купающиеся, желающие познакомиться с опасностями этого места.

Ифлей со своей мельницей — самое излюбленное местечко всех художников, изображающих берега Темзы, и если вам знакомы эти картинки, то, увидя оригинал, вы разочаруетесь в них, что, впрочем, случается нередко.

Около половины первого мы прошли шлюзы Ифлей и, приготовив все к окончательной высадке, начинали свой последний переезд.

Самый трудный переход в реке это именно пространство между Ифлеем и Оксфордом; надо, думается мне, родиться именно здесь, чтобы справиться благополучно с этим переходом.

Мне не раз доводилось проезжать тут, но никогда я не мог попасть на надлежащее направление; кто может грести без остановки от Ифлея до Оксфорда — тот в состоянии, значит, жить под одной крышей и в добром согласии с женой, тещей, своей старшей сестрой и старой служанкой, живущей у них еще со времен его детства, — до такой степени проезд этот труден.

Течение несет вас вправо, потом влево, выносит вас на середину реки, повернет вас раза три и понесет с неимоверной силой, угрожая на каждом шагу разбить вашу лодку об лодки других катающихся.

Можете вывести из этого заключение, что мы очутилась на пути множества других лодок, точно так же как они на нашем, а в результате, конечно, целые потоки красноречия, но не особенно деликатные по форме выражений.

Не знаю уж, почему, но на реке люди особенно раздражительны; самые ничтожные вещи, на которые на суше вы и внимания не обратите, на воде почему-то приводят вас в ярость.

Когда Жорж и Гаррис надурят что-нибудь в чистом поле, я снисходительно улыбаюсь, но когда они ведут себя как идиоты на реке, у меня вырывается целый словарь самых отборных словечек. А если какая-нибудь лодка вздумает попасться на моей дороге, то я с трудом удерживаюсь, чтобы не схватить весло и не перебить всех сидящих в ней. Самые кроткие люди, когда они садятся в лодку, становятся дикими и кровожадными; мне пришлось как-то везти в лодке одну молодую особу, у которой прелестный характер, пока она на суше, но послушать ее на лодке, — можно испугаться!

— Черт бы его побрал, — кричит она, видя, что какой-то несчастный гребец идет ей наперерез, — что это за дурак, не может смотреть, куда он едет!

Или, развертывая парус, ругает его на чем свет стоит, за то, что он не сразу ее слушается; а на суше, как я уже сказал, это прелюбезная особа. Мне кажется, что речной воздух действует развращающим образом на людские характеры; оттого, вероятно, моряки, в большинстве случаев, такие грубые, в особенности между собой, и употребляют зачастую такие выражения, о которых приходится потом жалеть.

ГЛАВА XIX

Оксфорд. — Дик на седьмом небе. — Лодки, отдаваемые в наем в верховьях Темзы; ее преимущества и красоты. — «Гордость Темзы». — Перемена погоды. — Река при различном освещении. — Невеселые вечера. — Вздохи о недосягаемом. — Оживленная беседа. — Жорж исполняет «вариации» на своей балалайке. — Мрачная мелодия. — Второй день дождя. — Бегство. — Маленький ужин, заканчивающийся тостом.

Мы очень недурно провели два дня в Оксфорде, а так как в этом городе многое множество собак, то и Дик, вероятно, чувствовал себя на верху блаженства: в первый день у него было 11 дуэлей, а во второй — 14.

Для людей слабосильных или же ленивых! обыкновенно принято нанимать в Оксфорде лодку и пускаться по течению. Людям же энергичным не всегда приятно чувствовать себя во власти течения. Некоторое удовлетворение такие люди могут найти, садясь спиной к течению и борясь с ним пробивать себе дорогу вперед, вопреки всему. Я испытываю нечто подобное, сидя на руле, когда Жорж и Гаррис на веслах.

Но я бы советовал тем, кто отправляется из Оксфорда, брать свою лодку, а если приходится пользоваться наемной, то выезжать так, чтобы никто не видал. Наемные лодки, которые можно найти на Темзе, выше Марлоу, — хороши, достаточно проконопачены и могут не развалиться и не потонуть, если ими хорошо управлять. На них есть скамьи для сиденья и вообще все необходимое, чтобы можно было ими управлять на веслах или под парусом. Правда, в этих лодках важничать не приходится: с первого же взгляда вы увидите, что они далеко не изящны.

Всякий поместившейся в такой лодке держится скромно, тихо, больше к теневой стороне реки, и старается как можно дальше проехать ранним утром или уже поздно вечером, когда на реке никого нет. А если ему случится со своей лодки увидеть кого-либо из знакомых, то он подъезжает к берегу и прячется за первым попавшимся деревом.

Как-то летом, нас собралась компания, наняли мы такую лодку для экскурсии на несколько дней, не имея ни малейшего понятия о наемных лодках, и при виде ее совершенно растерялись.

Мы написали заранее, чтобы нам оставили ялик, двойной [Т.е. с двумя парами весел, четырехвесельный.], сообщили свои фамилии и в назначенный день являемся с нашими пожитками. Нас встречают весьма предупредительно, заявляют, что, согласно нашему заказу, двойной ялик вполне приготовлен для нас.

— Эй, Джим, подай-ка господам «Гордость Темзы».

Минуть через пять явился мальчик, таща с собою какую-то странную деревянную фигуру, по-видимому допотопную, недавно вырытую, вероятно, из недр земли.

Первою моею мыслью было, что это какие-нибудь римские остатки, но остатки чего — этого я не мог себе ясно представить; возможно, что остатки гроба! Ведь окрестности верховьев Темзы богаты такими остатками римской эпохи; моя идея, поэтому, была весьма правдоподобной. Но самый серьезный ум из нашей компании; презрительно отнесся к моему предположению и заметил, что даже самому недалекому человеку ясно, что вещь, которую привел мальчик — ископаемый кит; и он, будучи некоторым образом геологом, указал нам некоторые признаки, по которым можно было судить, что это позвоночное животное должно принадлежать к доледниковому периоду.

Чтобы решить наше разногласие, мы спрашиваем мальчика, прося его ничего не бояться, а только сказать нам сущую правду: что это такое, ископаемый кит-преадамит, или римский гроб первых годов их владычества? Мальчик ответил:

— Это «Гордость Темзы».

Ответ этот показался нам очень остроумным, и один из нас дал мальчугану два пенса в награду. Но, однако, корда нам показалось, что он уже слишком долго повторяет свою шутку, мы начали сердиться.

— Ну, полно, полно, братец, не рассказывай нам таких глупостей! Убери обратно это корыто, украденное, быть может, у твоей матери, и приведи нам настоящую лодку.

Но на ту пору явился сам хозяин и стал нас заверять, как человек компетентный, что это и есть самая настоящая лодка и именно та, которую мы заказали для нашей экскурсии на всю нашу компанию.

Мы не на шутку разворчались на лодочника: он мог бы по крайней мере выбелить ее, или просмолить; одним словом что-нибудь сделать, чтобы она не походила на какую-то выброшенную на берег, забытую и ненужную вещь. Лодочник не хочет согласиться с нашими взглядами и даже, кажется, обижается, так как он, по-видимому, выбрал для нас самое лучшее, что у него было в запасе, и надеялся на благодарность. По его словам, сорок лет служить эта «Гордость Темзы», и никогда не было на нее жалоб; он говорит, что мы первые заявляем претензия, совершенно ему непонятные. Мы умолкаем.

Скрепив эту так называемую «лодку» кое-как веревками и заклеив кусочками обоев некоторые дефекты, мы, сотворив молитву, поплыли.

С нас взяли 35 шиллингов за наем на шесть дней этой развалины, которую мы могли бы купить за 4 шил. 6 пенсов [1 шиллинг приблизительно = 50 коп., пенс = 3 копейкам.] на любой толкучке, где продается всякий старый хлам.

На третий день, когда нам предстояло выехать из Оксфорда (теперь я говорю о нашем настоящем путешествии, втроем), чтобы отправиться уже действительно «домой» — погода переменилась, и мы выехали под проливным дождем.

При солнечном свете, в ясный летний день, река катится, словно расплавленное золото, сверкая каждой набегающей волной под горячими лучами солнца, которое золотит прибрежные кусты, проникает в тенистые уголки, скользит по дорогам и тропинкам, обсыпает брильянтовым дождем мельничные колеса и рассыпается блестками по верхушкам стен и мостов. Самые жалкие селения и заглохшие тропинки становятся очаровательными благодаря солнечному свету и горячей ласке его лучей; каждый ручеек, каждая лужайка, прибрежные камыши и паруса лодок, сверкающие вдали — все скрашивается, оживляется и приобретает особую прелесть в чистом напоенном солнцем воздухе.

Но когда зарядит дождь и нависнут тяжелые тучи, река катит с глухим стоном свои холодные, усталые волны. Словно в царстве теней и вздохов, под непрерывный гул дождя, медленно встают и двигаются мрачные и молчаливые призраки и глядят на вас отовсюду глазами, полными упрека и тоски.

Солнечный свет — это кровь и жизненный нерв всей природы, и как только он скрывается, наша мать-земля становится мрачной, вялой и заражает нас своею грустью, как вдова, только что потерявшая любимого мужа: как бы дети ни ласкались к ней и ни искали ее взгляда, она отворачивается, и на лице ее уже не появляется улыбки.

Целый день ехали мы под дождем; какая это неприятная работа — грести при проливном дожде! Сначала мы шутя и весело отнеслись к непогоде; маленькая перемена не мешает. Недурно составить себе понятие о реке и в ненастную погоду; нельзя же ведь требовать, чтобы солнце было всегда, а природа хороша даже и в слезах...

Мы с Гаррисом первое время были даже положительно в восторге и напевали песенку в честь такой свободной жизни, одинаково прекрасной и в солнечные и в дождливые дни. В этой песне даже осмеивались люди, которые не любят такой жизни. Жорж не так восторгался, как мы, и даже раскрыл зонтик. Во время завтрака мы натянули наш брезент и не снимали его целый день, оставив лишь небольшое пространство, чтобы видеть реку впереди лодки. К ночи добрались мы до Day-Lock. Не могу сказать, чтобы вечер был веселый: дождь не переставал лить; лодка и все ее содержимое было мокро. Обед прошел без всякого оживления, есть не особенно хотелось, и холодный пирог уже надоел; я бы не прочь был съесть котлетку и немного корюшки, а Гаррис припомнил, как хороша камбала с белым соусом, и отдал остатки своего пирога Дику, который отказался и, обидевшись, вероятно, таким предложением, ушел на другой конец лодки.

Жорж слушал наши толки о разных кушаньях и наконец сказал:

— Оставьте пожалуйста эти глупости, дайте мне хоть доесть спокойно мою холодную говядину без горчицы!

После обеда мы сели перекинуться в картишки; просидели полтора часа, и Жорж выиграл за это время четыре копейки — ему всегда везет в игре; а мы с Гаррисом проиграли по две копейки каждый, и хотели прекратить игру.

гаррис. Карточная игра порождает нездоровое возбуждение, если затягивается долго.

жорж. Но я предоставляю вам возможность отыграться.

Однако мы с Гаррисом решаемся прекратить игру и покориться нашей участи. Мы приготовили напиток своего собственного изобретения, вроде пальмового вина, и болтаем.

жорж. Я знавал одного молодого человека, который как-то года два назад катался по Темзе; однажды ему пришлось провести на реке целую ночь, вроде сегодняшней, под дождем, и он схватил ревматическую лихорадку, которую ничем нельзя было остановить. Дней через десять он умер после долгих мучений; совсем еще был молодой и собирался жениться.

Эта история напомнила Гаррису, что один из его товарищей, будучи в волонтерах, спал где-то в палатке, на земле, в дождливую ночь, «совершенно такую, как наша», а на утро проснулся хромой, и остался таким уже на всю жизнь.

— Я вас с ним познакомлю, когда мы вернемся в Лондон; сердце кровью обливается, глядя на него, — прибавил он.

Разговор наш принял очень веселый оборот, так как вращался на ревматизмах, насморках, воспалениях легких, бронхитах и т. п.

Гаррис заметил, что положение наше будет незавидное, если ночью кто-нибудь из нас заболеет серьезно, так как по близости нет никаких докторов.

Чтобы не дать мрачным мыслям окончательно овладеть нами, я предложил Жоржу взять инструмент и сыграть нам что-нибудь веселенькое. Он, хотя не выказал особенного рвения исполнить мою просьбу, но, не будучи в состоянии ничем отговориться, наконец вытащил свой инструмент и заиграл: «Два хорошо подбитых глаза»...

Я прежде считал эту песню довольно пошловатой и бесцветной, но Жорж сумел влить в нее столько раздирающей тоски, что я просто был поражен. По мере того, как перед нами развертывались все более и более мрачные строфы, мы с Гаррисом проникались содержанием пьесы и еле удерживались от слез, чтобы следить за этой дикой и плачевной мелодией. Во время повторения припева мы стараемся принять веселый вид, наполняем стаканы и подпеваем, Гаррис подает тон и ведет, а Жорж и я подтягиваем.

Два черных глаза с фонарями,
Какой сюрприз!
За правду наградили синяками.
Два...

Мы останавливаемся, не будучи в состоянии продолжать, так как не хватает сил выдерживать несказанно плачевный аккомпанемент Жоржа, делающего особое ударение при этом «Два»: Гаррис разрыдался, как дитя, а Дик завыл так, как будто ему пришел конец.

Жорж хотел перейти к следующему куплету, надеясь, что он разойдется и тогда лучше передаст смысл музыки, которая покажется нам менее печальной. Но мы воспротивились этому.

Так как решительно нечего было делать, то мы пошли спать, т.е. разделись и легли на дно, делая вид, что спим в течение двух-трех часов, после чего действительно заснули часов до пяти утра.

Тут уж мы встаем и завтракаем.

Второй день ничуть не лучше первого: дождь льет как из ведра, а мы, завернувшись в плащи, сидим под нашим тентом, предоставляя течению нас нести.

Не помню уже, кому из нас, быть может и мне, пришло в голову припомнить старинную цыганскую песню:

Мы вольные дети природы,
И дождь нам сердце веселит...

но успеха не имел. Мы так были проникнуты сознанием невозможности спастись от дождя, что нечего было и петь. Во всяком случае мы сошлись в том, что надо уже выдерживать испытание до конца.

Отправившись на две недели в плавание по Темзе, мы должны испытать все удовольствия этой экскурсии. Если эта прогулка приведет нас к погибели — то это будет очень печально для наших друзей и знакомых, но ничего тут изменить нельзя, а сделать уступку погоде, в нашем климате, — это значило создать ужасный прецедент!

гаррис. Ведь всего два дня, а мы молоды и сильны, мы должны довести дело до конца.

Часов около четырех начинаем строить планы относительно вечера. Решаем проехать до Пангбурна и там переночевать.

— Тоже приятный вечер, нечего сказать, — ворчит Жорж. В 5 ч. мы будем на месте, к шести с половиной кончим обедать, и в перспективе — гулять по деревне под проливным дождем до самой ночи, или же сидеть в общей зале ресторана и при скудном свете лампочки развлекаться перелистыванием старого календаря.

гаррис. Даже «Альгамбра», пожалуй, будет веселее.

И он высунул голову, чтобы взглянуть на небо.

— Да, с прибавкой маленького ужина в *** [Прекрасный ресторан, мало известный, в окрестности ***, где можно иметь небольшой обед или ужин по-французски, очень хорошо изготовленный, с отличной бутылкой бальзама, и по дешевой цене за 1 р., 70 к.; я конечно не буду настолько наивен, чтобы назвать его. — Примечание автора.], прибавил я.

гаррис. Очень грустно, что мы заранее решили остаться непременно в лодке.

Наступило общее молчание.

жорж. Если бы мы не поклялись идти хоть на встречу верной смерти в этом движущемся гробу (и он бросает бесконечно враждебный взгляд на нашу лодку), то можно было бы вам напомнить, что из Пангбурна есть поезд в пять часов с минутами, который доставит нас в Лондон как раз вовремя, чтобы съесть котлетку и отправиться пешком в то место, о котором вы упоминали.

Никто не отвечал, мы только переглядываемся, и каждый из нас, чувствуя свою слабость, молчит и смотрит на товарища; на лицах явные следы преступных мыслей. Мы берем чемодан и потихоньку выставляем его на берег; смотрим по реке вверх и вниз — ни души, никто нас не видит!

Через двадцать минут трое молодых людей, в сопровождении собаки, весьма печального вида, торопливо перебирались с подъездной ветки отеля «Лебедь» к станции железной дороги. Костюмы их не отличались ни изяществом, ни даже чистотой: обувь черной кожи — нечищеная, платье — какое носят гребцы, из фланели, и очень грязное; шляпы коричневого войлока, сильно помятые, промокшие плащи и зонтик.

Лодочника в Пангбурне мы обманули, так как у нас не хватило духу сознаться, что мы бежим от дождя, и мы ему сказали, что поручаем ему нашу лодку со всем в ней находящимся, с тем, чтобы она была готова к нашим услугам завтра, к девяти часам утра. Если же, паче чаяния, что-либо случится неожиданное, что помешает нам вернуться, то мы его известим письмом.

Ровно в семь мы были в Паддингтоне и, взяв каретку, прямо поехали в упомянутый ресторан, где слегка закусили, оставили там Дика, и, заказав ужин к половине одиннадцатого, продолжали путь в Лейчестер Сквер.

В Альгамбре мы привлекли всеобщее внимание. Когда мы подошли к кассе, то нас попросту попросили идти в другие двери со стороны Кастль-Стрит [Вход для артистов.], заявив при этом, что мы опоздали на полчаса. С трудом удалось нам убедить служащего, что мы вовсе не «знаменитые эквилибристы с высот Гималая», а принадлежим к публике; наконец он дал нам билеты и принял от нас деньги за места.

При входе в театр — успех поразительный!

Все решительно обратили внимание на наши загорелые лица и живописные костюмы; все взоры были устремлены на нас, так что невольно мы исполнились гордости!

После балета мы дали тягу и вернулись в ресторан, где нас ожидал уже ужин. Должен признаться, что один вид его привел нас всех в восторг, потому что вторую неделю уже мы питались холодным мясом, пирогами, хлебом, консервами, одним словом, были на сытной и простой пище, но не было ничего возбуждающего аппетит. А в этот вечер запах французских соусов и горячего бургундского вина, чистые скатерти и свежий хлеб глубоко тронули наши сердца.

Первое время мы молча работаем челюстями и пьем; затем слегка отклоняемся к спинке стула и не так уже усердно глядим в тарелки, но все же продолжаем старательно есть. Понемногу ноги наши как-то сами вытягиваются под столом, салфетки соскальзывают на пол; мы уже разглядываем комнату и замечаем даже, что потолок не совсем чист. Мы начинаем себя чувствовать необыкновенно добрыми, умными и готовыми на все хорошее.

Гаррис, сидевший ближе всех к окну, отодвинул занавеску и взглянул на улицу.

Освещение за окном было скудное, огни редких фонарей мигали и прыгали при каждом порыве ветра, дождь яростно стучал по лужам, и из труб текли белые потоки. Немногие прохожие торопливо пробирались по воде, промокшие, несмотря на зонтики и плащи.

— Итак, — сказал Гаррис, поднимая стакан, — мы совершили хорошенькое путешествие и очень приятно провели время, за что и шлю горячий привет старой нашей матушке Темзе! Но все же, думаю, что мы хорошо сделали, покинув ее. Пью за здоровье всех троих, счастливо вышедших из лодки!

Дик остановился перед окном и, глядя в ночную тьму, слегка залаял, как бы в знак своего полного согласия с предложенным тостом.