ТРОЕ В ЛОДКЕ, НЕ СЧИТАЯ СОБАКИ

Перев.: аноним.
По изд.: Джером К. Джером. Трое в лодке, не считая собаки. Трое на велосипедах. — М.: ЭКСМО, 2007
Jerome K. Jerome. Three Men in a Boat (to Say Nothing of a Dog), 1889

ГЛАВА I • ГЛАВА II • ГЛАВА III • ГЛАВА IV • ГЛАВА V • ГЛАВА VI • ГЛАВА VII • ГЛАВА VIII • ГЛАВА IX • ГЛАВА X • ГЛАВА XI • ГЛАВА XII • ГЛАВА XIII • ГЛАВА XIV • ГЛАВА XV • ГЛАВА XVI • ГЛАВА XVII

ГЛАВА I

Трое больных. — Жертва ста семи болезней. — Мы страдаем переутомлением. — Неприятности морской прогулки. — Джордж предлагает отправиться на Темзу. — Монморанси протестует. — Дело решено большинством трех.

Гаррис, Джордж, я и пес Монморанси сидели после обеда в нашей общей лондонской квартире. Монморанси отдыхал на ковре, а мы — джентльмены — курили и вели разговор на очень грустную тему: мы рассуждали о нашей негодности с медицинской точки зрения.

Самочувствие у всех было очень скверное и положительно угнетало нас. Гаррис и Джордж жаловались на головокружение; оно бывало у обоих в такой сильной степени, что они не отвечали за поступки, содеянные во время припадков. Я же был убежден, что у меня печень не в порядке: я только что прочел рекламу о пилюлях, в которой были перечислены все симптомы страданий печени, и все они были у меня налицо.

Это замечательно: никогда еще я не прочел ни одного медицинского объявления без того, чтобы не убедиться, что я в сильнейшей степени одержим именно той болезнью, о которой идет речь.

Помню, раз я отправился в библиотеку Британского музея с целью вычитать что-нибудь о нездоровье, которое тогда испытывал и считал чем-то вроде лихорадки. Раздобыв медицинский лексикон и найдя в нем, что мне было нужно, я стал машинально перелистывать страницы и беспечно принялся изучать болезни вообще. Первым, на что я напал, оказался какой-то ужасный смертный недуг; но прежде чем прочесть весь список его симптомов, я увидел, что он, несомненно, гнездится во мне самом. Мороз прошел у меня по коже, и в безнадежной тоске перевернул я еще несколько страниц. При описании тифа открылось, что у меня все его признаки, что я, безусловно, болен тифом, и болен уже несколько месяцев, не подозревая этого.

Я удивился, стал читать дальше и нашел, что у меня с детства пляска св. Витта.

Заинтересовавшись своей судьбой, я решил исследовать это дело до конца и узнал следующее.

Скарлатина у меня только еще началась, и высыпание можно ожидать через две недели. Брайтова болезнь не развилась еще в сильной степени, и при настоящем ее виде я могу прожить еще много лет.

Зато холера оказалась с опасными осложнениями, а с дифтеритом я, очевидно, родился.

Я уныло перечел весь лексикон от первой до последней буквы, и оказалось, что у меня нет только женских болезней.

В первую минуту я был поражен этим открытием: почему бы у меня не быть женским болезням? Но, поразмыслив, решил, что и остальных достаточно.

Последняя болезнь в словаре была ячмень, который, по всем приметам, не сходил у меня с глаза последние три года; и так как более никаких болезней описано не было, то оказывалось, что в остальном я совершенно здоров.

Я сидел и раздумывал, какой интерес представлял я для докторов! Очевидно, я был бы приобретением в клинике: студенты могли бы не бродить из палаты в палату, а, изучив меня одного, получали бы свои дипломы об окончании курса.

Потом я стал обсуждать, долго ли мне осталось жить. Я взялся за пульс и сначала решительно ничего не чувствовал; но через некоторое время он забился так скоро, что я едва поспевал считать: 147 ударов в минуту!

Надо было исследовать сердце... я прислушался... не было слышно ни одного удара. Собственно говоря, я не могу утверждать, что в ту минуту в моей груди вовсе не было сердца; впоследствии мне много раз приходилось убеждаться, что оно у меня есть; но тогда, сколько я ни ощупывал свою талию и грудь, сколько ни нагибался во все стороны — все-таки не расслышал ни одного биения. Оставалось осмотреть язык; высунув его до последней возможности, я убедился более чем когда-либо, что у меня скарлатина.

Войдя в библиотеку счастливым, здоровым человеком, я вышел из нее расслабленным преждевременным стариком. Я направился прямо к товарищу-доктору. Прежде он обыкновенно весело болтал о погоде, когда я приходил к нему за советом, и никогда не хотел верить, что я болен. Но теперь я шел к нему с глубоким убеждением, что доставлю ему практики более, чем сотня обыкновенных пациентов, у которых не бывает больше чем по две каких-нибудь болезни.

— Что случилось? — встретил он меня. — Что с вами?

— Ах, друг мой, я не хочу тратить золотое время и рассказывать, что со мной. Жизнь коротка, и вы можете исчезнуть прежде, чем я кончу. Я вам лучше скажу, чем я не болен: я не болен женскими болезнями. Как это случилось, неизвестно; но факт налицо: у меня нет ни одной женской болезни. Все остальные у меня есть.

И я рассказал ему, как дошел до этого.

Он пристально посмотрел на меня, хлопнул меня по лбу, потом по плечу и сел молча писать рецепт.

Когда он кончил, я взял сложенную бумажку и, не читая, положил ее в карман. Выйдя на улицу, я грустно побрел в ближайшую аптеку и протянул рецепт провизору. Тот прочел и с улыбкой возвратил его мне, говоря, что они этого не держат.

— Да разве вы не аптекарь? — спросил я.

— Конечно, аптекарь, — отвечал он. — Вот если бы я содержал гостиницу с рестораном, тогда другое дело.

Я прочел рецепт, и вот что в нем было написано:

1 ф. бифштекса и 1 б. портеру каждые 6 часов.
15 верст прогулки по утрам, ложиться спать в 11 ч. вечера
и не забивать голову вещами, которых не понимаете.

Я должен признаться, что исполнение этих предписаний дало блестящие результаты и я до сих пор живу на свете.

Возвращаясь к объявлению о пилюлях, я должен сказать, что в данном случае самым резким признаком страданий печени было у меня нерасположение к какому-либо труду. Так выражалась у меня болезнь с самого детства. Но при низком уровне, на котором тогда стояла медицина, никто не подозревал причины моих страданий; и сколько я вытерпел тогда незаслуженных нагоняев, пинков и укоров в лености, одному богу известно.

Мы продолжали курить и рассказывать друг другу о своих болезнях. Я объяснял, как плоxo чувствую себя по утрам, когда приходится вставать с постели, а Гаррис говорил, что с ним бывает что-то непонятное, когда нужно ложиться спать. Только Джорджу мы не особенно поверили, когда он, став на коврике у камина, сильно и талантливо изобразил нам в действиях свое состояние по ночам. Он, знаете ли, только воображает всегда, что болен.

В эту минуту постучалась к нам миссис Попетс, спрашивая, можно ли подавать ужин. Мы грустно улыбнулись друг другу и решили, что можно, пожалуй, проглотить немного пищи. Гаррис нашел даже, что совершенно пустой желудок только способствует развитию болезней.

Миссис Попетс внесла поднос, уставленный дымящимися кушаньями, и мы вяло принялись за еду.

Я думаю, что был очень слаб в то время, потому что через полчаса потерял уже всякий интерес к пище.

После ужина, набив заново трубки и наполнив стаканы вином, мы решили радикально обсудить вопрос о здоровье.

В чем именно заключались наши болезни — собственно говоря, трудно было объяснить; но по тщательном обсуждении вопроса было единодушно признано, что все произошло от переутомления.

— Нам, безусловно, нужен отдых, — сказал Гаррис.

— И полная перемена, — прибавил Джордж. — Напряжение мыслительных способностейпроизвело упадок всей нервной системы.Перемена места и отсутствие обязательногомышления восстановят равновесие всего организма.

(У Джорджа есть двоюродный брат, студент-медик, так что у него, естественно, прорывается фамильное сходство в докторальном изложении мыслей.)

Я согласился с Джорджем и предложил удалиться в какой-нибудь тихий, запущенный уголок природы, подальше от суетной толпы, и провести там неделю-другую под лучами солнца, среди лугов и полузабытых развалин, куда не достигают бурные волны XIX столетия.

Но Гаррис нашел это бесполезным. Он знал такое место, о каком я говорил: там все ложились спать в 8 часов, и потом ни за какие коврижки немыслимо было достать бутылку портеру.

— Нет, — прибавил он. — Для отдыха и перемены необходимо проехаться по морю.

Но я решительно восстал против морской прогулки: она хороша для тех, кто отправляется в плавание на несколько месяцев, но на одну неделю — это чистое наказание.

Вы отправляетесь в понедельник с намерением вполне насладиться прогулкой. Вы посылаете воздушные поцелуи товарищам, которые остаются на берегу, зажигаете самую длинную трубку и начинаете шагать по палубе, как Христофор Колумб и капитан Кук, вместе взятые.

Во вторник вы жалеете, что поехали, и вспоминаете вашу уютную квартирку. В среду, четверг и пятницу вы жаждете смерти. В субботу вы в состоянии проглотить чашку чаю, сидеть на палубе и отвечать бледной улыбкой на вопросы сострадательной публики о вашем здоровье. В воскресенье вы на ногах и начинаете принимать человеческую пищу. А в понедельник, когда вы с зонтиком и саквояжем в руках готовитесь ступить на сухую землю, вам положительно начинает нравиться морская прогулка.

Помню, как моему зятю предписано было однажды прокатиться по морю для поправления здоровья. Он купил билет из Лондона в Ливерпуль и обратно и когда достиг Ливерпуля, то единственной его заботой было продать обратный билет.

С громадной уступкой билет ходил по рукам по всему городу и наконец был случайно продан за 18 пенсов желчному молодому человеку, который собирался на взморье для поправления здоровья воздухом и гимнастикой.

— Морская прогулка, — говорил мой зять, вручая ему билет, — о, это такая вещь, что вам жизни покажется мало! А физических упражнений у вас будет на корабле больше, чем если бы вы брали уроки гимнастики на суше.

Сам же он вернулся в Лондон по железной дороге, находя, что Северо-Западная линия достаточно полезна для его здоровья.

Другой мой товарищ отправился тоже на пароходе, который лавировал у берегов, и прежде еще, чем они снялись с якоря, к нему явился буфетчик с вопросом, будет ли он платить за каждое съеденное блюдо отдельно или же заплатит вперед за всю серию обедов. Буфетчик советовал последнее, говоря, что это выходит гораздо дешевле — всего 2 1/2 фунта стерлингов за всю неделю.

К чаю будет подаваться рыба, к завтраку четыре блюда, к обеду — суп, рыба, жаркое, дичь, салат, сладкое, сыр и десерт и легкий ужин в 10 часов вечера.

Мой друг любил поесть и решил остановиться на 2 1/2 фунта стерлингов в неделю.

Завтрак был подан, лишь только вышли из гавани. Но он не чувствовал еще такого аппетита, как ожидал, и удовольствовался куском отварной говядины и клубникой со сливками. После завтрака он долго бродил из угла в угол, и — странное дело — ему начало казаться, что он всю жизнь не ел ничего, кроме отварной говядины и клубники со сливками!

В 6 часов пришли сказать, что обед подан; это не доставило моему другу особенного удовольствия, но он подумал, что 2 1/2 фунта стерлингов должны же быть заплачены недаром, и сошел в столовую.

Его встретил приятный запах горячей ветчины, лука и свежей рыбы у входа в каюту. Буфетчик подбежал к нему с умильной улыбкой:

— Что смею предложить вам, сэр?

— Выведите меня отсюда! — отвечал он едва слышно.

Его живо вытащили на палубу и поставили у борта.

Четыре следующих дня он жил безупречной и тихой жизнью, питаясь исключительно тоненькими бисквитами и содовой водой. Но в субботу принялся за чай с ломтиками хлеба, а в понедельник за куриный бульон.

Во вторник он сошел на берег и грустным взором провожал пароход, который уходил на всех парах с 2 1/2 фунта стерлингов из его собственного кармана.

Ввиду всех этих воспоминаний я решительно отвергал морскую поездку — не из-за себя, конечно, а из-за боязни за Джорджа. Однако Джордж говорил, что он в себе уверен, но чтобы мы с Гаррисом и не помышляли о море, так как наверное заболеем.

— Для меня положительно тайна, — отвечал на это Гаррис, — каким образом люди умудряются заболевать морской болезнью? Я убежден, что это обман и делается всегда нарочно. Сам я, сколько ни пробовал, никак не мог дойти до такого состояния.

Замечательно, что я не встречал еще ни одного человека, который помнил бы, что с ним бывала морская болезнь; и куда деваются на суше тысячи людей, замученных ею в море, для меня положительно непонятно.

Неужели все поступают так же, как один молодой человек, которого я видел первый раз в Ярмуте?.. Судно только что вышло за южный мол, а он, перевесившись далеко за борт, находился уже в очень неприятном и опасном положении. Я подошел, чтобы оттащить его оттуда и помочь, сколько возможно.

— Эй, не высовывайтесь так далеко! Ведь вы можете свалиться за борт.

— О, черт возьми, там мне, наверное, было бы лучше! — простонал он в ответ.

Через три недели я встретил его в ресторане в Бате. Он восторженно рассказывал какому-то скромному юноше о своих плаваниях и очень распространялся о своей любви к морю. На вопрос юноши о морской болезни он отвечал, что единственный раз в жизни испытал ее у мыса Горна накануне кораблекрушения.

Когда же я вежливо напомнил ему, в каком виде был он в Ярмуте, он казался ужасно удивленным.

— В Ярмуте?!

— Да вы еще желали тогда очутиться за бортом.

Ах да!.. Тогда у меня немного болела, кажется, голова... пустяки. Это все пикули! Мне тогда подали самые невозможные пикули в мире, — вы их не пробовали?

Что касается меня, я открыл средство против морской болезни: нужно стать в центре палубы и балансировать вместе с судном; например, если качка килевая, то в ту минуту, когда нос корабля подымается, вы наклоняетесь всем корпусом вперед, так что лицо почти касается пола. Затем, при обратном движении судна, вы наклоняетесь до последней возможности назад.

Но так балансировать можно час или два, а не две недели.

— Отправимся вверх по Темзе! — предложил Джордж. — Свежий воздух, упражнения и постоянная перемена места займут наши умы (включая оставшийся у Гарриса...), а ручной труд даст нам сон и аппетит.

Гаррис заметил, что считает излишним всякое сонное средство для Джорджа; и как же можно спать больше чем по 24 часа в сутки зимою и летом? Тогда лучше умереть и не платить по крайней мере за стол и квартиру.

Однако мысль о речной прогулке показалась очень удачной, и мы с Гаррисом порешили, что, к нашему удивлению, Джордж бывает иногда чрезвычайно умен.

Один только Монморанси оказался против речной прогулки; он никогда не находил в ней ничего хорошего.

«Это хорошо для вас, — по-видимому, думал пес, — но не для меня: природа вовсе не в моем стиле; я не курю; а если увижу крысу, то вы, наверное, не остановитесь для меня. Вообще, я нахожу подобную затею глупостью».

Но нас было трое против одного, и прогулка по Темзе была решена.

ГЛАВА II

Обсуждение плана. — Удовольствия ночлега под открытым небом. — То же в дождливую погоду. — Характеристика Монморанси. — Удачный совет Гарриса.

Мы развернули карту Темзы и принялись обдумывать план прогулки.

Было решено выехать из Кингстона (в 15 милях выше Лондона) в следующую субботу. Я и Гаррис поедем туда с утра, наймем лодку и отправимся в ней до Чертсей; и только там уже присоединится к нам Джордж, который выедет из Лондона по железной дороге. Дело в том, что Джордж отправляется ежедневно в Сити, где он спит (под видом занятий) в банкирской конторе от 10 до 4 часов дня; и только по субботам его будят и выводят на улицу в 2 часа дня.

Затем поднялся вопрос, будем ли мы ночевать в гостиницах или оставаться в лодке. Джордж и я были за ночлег на лоне природы. Это было бы так свободно и патриархально, по нашему мнению.

Нежно, как игры затихших детей, замолкают песни птичек, и только резкий крик болотной курочки возмущает благоговейную тишину вод, где исчезают последние блики дня.

Из тусклого леса на берегу выползают мрачные серые тени, и борются с нежными остатками света, и движутся по верхушкам вздохнувшего тростника.

И Царица Ночь широко раздвигает свои бархатные черные крылья и правит миром с волшебного трона, залитого дрожащим светом звезд.

Наша лодка заведена в тихий уголок, палатка поставлена, приготовлен скромный ужин... Потом мы усаживаемся в тишине, закуриваем большие трубки, и милая болтовня переливается полутонами под нежный плеск волн, рассказывающих все одну и ту же, никому не понятную сказку.

И мы следим, как крадется луна, и обнимает серебристыми лучами реку, и целует ее, и бегут искры света вместе с волнами к могучему отцу морю.

Говорить больше не хочется, на душе и хорошо и грустно... Мы мечтаем, пока кто-нибудь из нас весело не рассмеется; тогда выбиваем из трубок остывший пепел, желаем друг другу доброй ночи и укладываемся в уютной лодочке.

А над нами расстилается глубокое небо, звезды сторожат наш покой и посылают сны о дивном счастье...

— Ну а как во время дождя? — перебил меня Гаррис.

Его невозможно взволновать. Поэзия, подъем духа для него не существуют. Гаррис никогда не плачет без причины; если вы увидите у него на глазах слезы, то можете держать пари, что он ел сырой лук или налил слишком много уарчестеру на свою котлетку.

Если бы вы поздно вечером стояли с Гаррисом на берегу бушующего моря и говорили ему:

— Послушай, какие мрачные голоса раздаются из бездны! Словно русалки мечутся и плачут в тоске, а водяные духи утешают их странными песнями, обещая им гибель многих людей на море, тысячи покойных красавцев и все богатства и радости морские!..

— Я знаю, дружище, — отвечал бы вам Гаррис, — что это значит: у тебя маленький озноб. Пойдем, тут за углом я знаю одно местечко, где можно достать такого чудного виски, какого ты в жизни не видывал.

Гаррис всегда знает «местечко за утлом», где можно достать что-нибудь удивительное по части выпивки.

Я убежден, что встретьте вы Гарриса в раю (если это только мыслимо) — и он обязательно приветствует вас словами:

— Рад, что вижу тебя, дружище: я нашел здесь за углом такое местечко, где можно получить удивительный напиток.

Однако в данном случае его практический взгляд на вещи принес свою долю пользы, как предостережение.

Действительно, лоно природы в дождливую погоду не особенно приятно.

Вечер. Вы промокли насквозь. В лодке добрых два вершка воды, и все вещи сырые.

Вы находите на берегу местечко, которое немного суше остальных, развертываете палатку и пробуете установить ее.

Она, намокшая и тяжелая, треплется по ветру, прилипает к вам, запутывается вокруг головы и приводит вас в исступление.

Дождь продолжает лить как из ведра. Довольно трудно устроить палатку и в сухую погоду, а в дождь — это адская работа. Вам кажется, что товарищ не помогает вам, а нарочно выводит вас из себя.

В ту секунду, когда после страшных трудов ваш конец укреплен, он дергает со своей стороны так, что все рушится.

— Это что? Ну зачем ты дернул? — кричите вы.

— Это ты дернул, несносный ты человек!

— Неправда. Вечно все портишь и еще бранишься. Идиот!

Раздается вопль, и ваш конец снова взлетает на воздух.

Вы кладете молоток и идете вокруг палатки, чтобы откровенно высказать товарищу свой взгляд на дело.

В ту же минуту и он решается объясниться и идет к вам по другой стороне. Вы кружитесь друг за другом и ворчите, пока палатка не рушится окончательно, и вы видите один другого поверх развалин.

Между тем третий товарищ, черпая воду из лодки, налил ее в достаточном количестве в рукав и проклинает себя вот уже десять минут. Потом подходит к вам и удивляется, почему «несчастная» палатка все еще не поставлена.

Наконец она кое-как водворена и вещи из лодки разложены. Устроить костер немыслимо, поэтому вы зажигаете маленькую спиртовую конфорку и жметесь вокруг нее. Дождевая вода оказывается главной составной частью провизии: хлеб и паштет промокли наполовину, а варенье, масло и соль превратились в соответствующие супы.

После ужина курить не удается, так как табак промок; но находится напиток, который, принятый в достаточном количестве, возвращает вам интерес к жизни, и вы укладываетесь спать.

Скоро вам снится, что внезапно на вас уселся слон; затем извержением вулкана вас отбрасывает к самому морю, но слон не обращает никакого внимания и продолжает покоиться на вашей груди.

Вы просыпаетесь и сознаете, что действительно произошло нечто ужасное.

Первая мысль, которая приходит в голову, — это конец света; потом вы думаете, что это невозможно и что вы жертва воров и разбойников.

Тогда вы начинаете выражать свои мысли в обычном стиле, зовете товарищей — но помощи нет. Становится трудно дышать... Слышится еще какая-то борьба, чьи-то неясные стоны раздаются из земли, как раз под вами...

Решаясь дорого продать свою жизнь, вы начинаете неистово бороться, толкая во все стороны руками и ногами.

Наконец что-то поддается, и ваша голова на свежем воздухе. Выбравшись совсем, вы усматриваете полуодетого бродягу, готового броситься на вас. Вы готовитесь бороться не на живот, а на смерть, когда бродяга говорит голосом Джима:

— Родители, это ты?!!

— Да... — И вы стараетесь протереть глаза.

— Что такое случилось?

— Я думаю, проклятая палатка обрушилась... где Боб?

И когда вы принимаетесь громко звать Боба, почва начинает под вами колыхаться, и сдавленный голос, который вы прежде слышали, отвечает из-под развалин:

— Да разверните же, черти, мою голову!..

И Боб выбивается на воздух, отчаянно бранясь и уверенный, что все это сделано ему назло.

Утром вы все без голоса, простуженные и хрипло бранитесь до самого завтрака.

Вследствие подобных соображений было решено ночевать под открытым небом только в хорошую погоду. А в сырость и холод или просто для перемены — пользоваться гостиницами, кофейнями и трактирами.

Монморанси встретил это решение очень одобрительно: он не любил поэтического уединения; житейские мелочи и интриги были ему более по сердцу.

Но вид у него был до того смиренный, что он напоминал скорее ангела, чем фокстерьера; в его глазах невольно читались слова:

«О, если бы я мог сделать что-нибудь для этого жалкого злого человечества!»

Когда я взял его к себе, то сначала часто думал, глядя на его смиренную позу у камина:

«Нет, эта собака не будет долго жить: она умрет от мировой скорби...»

Но когда мне пришлось заплатить за дюжину задушенных им кур, когда какая-то сумасшедшая баба бросила мне в лицо растерзанную кошку и кричала «убийца!», когда сосед подал на меня жалобу, что не мог высунуть носа из своего собственного сарая в продолжение двух часов, так как его сторожил мой пес, — тогда я подумал, что, пожалуй, он проживет на земле довольно долго.

Собирать шайки самых паршивых собак во всем городе и водить их на драку с такой же шайкой врагов было для него смыслом всей жизни.

И поэтому, как сказано выше, Монморанси был очень доволен нашей уступкой относительно ночлегов.

Затем мы приступили было к составлению списка, что брать с собой из вещей.

Но Гаррис заявил, что с него довольно красноречия на сегодняшний вечер, что не мешает проветриться и что здесь, за углом сквера, он нашел такое местечко, где дают настоящий ирландский напиток.

Джордж отвечал на это, что у него действительно жажда (я еще никогда не слыхал, чтобы у Джорджа не было жажды). А так как и я нашел рюмку теплого рома с лимоном полезной для моего здоровья, то наша компания взялась за шапки, и мы все вышли на улицу, отложив дальнейшие соображения на завтра.

ГЛАВА III

Продолжение совещаний. — Гаррис трудится. — О том, как достойный дядя Поджер вешал картину. — Верное замечание Джорджа. — Наслаждение утренним купаньем. — Необходимые запасы.

— Ну, господа, — сказал Гаррис, когда мы на следующий день собрались на совет, — прежде всего нужно сообразить, что нам брать с собой. Джером, ты возьмешь листок бумаги и будешь записывать; достань мне каталог бакалейной лавки, Джордж, и дайте мне кто-нибудь карандашик. А я буду отмечать.

Гаррис всегда так: берет сначала все хлопоты на себя, а потом оказывается, что все должны делать другие.

Он мне всегда напоминает моего дядю Поджера. Никогда в жизни не видел я больше суеты и беспорядка, чем тогда, когда дядя Поджер принимался за какое-нибудь дело.

Из магазина была принесена большая, вставленная в раму картина и поставлена в столовой.

Тетя уже несколько раз спрашивала, что с ней делать, и хотела сама повесить ее на стену.

Но дядя Поджер каждый раз отвечал: — Нет-нет! Пожалуйста, не беспокойтесь, — это мое дело.

Наконец он снял однажды сюртук и принялся после обеда за работу.

Прежде всего послана была в лавочку горничная, чтобы купить на 6 пенсов гвоздей, а за нею один из мальчиков, чтобы сказать, какой величины нужны гвозди. Затем дядя Поджер поднял на ноги весь дом:

— Вилли, беги за моим молотком, а ты, Том, достань-ка линейку. Еще кто-нибудь притащите мне лестницу... да не мешало бы и табуретку из кухни! Джим, отправляйся живо к мистеру Гоггльсу и скажи: папа очень кланяется и надеется, что вашей ноге лучше, — не можете ли одолжить нам уровень? И пожалуйста, Мэри, не уходи! Ты мне понадобишься, чтобы держать свечку... А когда вернется горничная, пошлите ее живо за шелковым шнурком... А Том? Где же Том? Том! Поди-ка сюда, ты подашь мне картину.

Дядя Поджер подымает картину, роняет ее, царапает себе рамой палец до крови и начинает прыгать по комнате, ища свой носовой платок.

Но носовой платок лежит в кармане снятого сюртука, а он не помнит, куда его положил. Весь дом бросается искать сюртук, а сам он мечется по комнате и мешает всем.

— Неужели никто в целом доме не знает, где мой сюртук?! — кричит он, бросаясь в кресло. — Вас здесь шестеро, и никто не видит сюртука, который я снял пять минут тому назад! Ну, я вам скажу.

В ту же секунду он вскакивает с места и, видя, что сидел на сюртуке, кричит:

— Не надо, не надо! Можете не искать! Ясам нашел. Известное дело, что всякая кошка искала бы не хуже вас всех.

Через полчаса палец был завязан, молоток, гвозди, лестница и табуретка принесены. Тогда дядя Поджер расставил все семейство и прислугу (не исключая поденщицы) полукругом, готовых каждую минуту помочь ему. Двое держали стул, третий помог ему взлезть и держал его на стуле, четвертый подал ему гвоздь, а пятый молоток; и когда дядя Поджер потянулся за молотком, гвоздь упал на пол.

— Ну вот! Теперь гвоздь уронили! — вскричал он.

И мы все должны были ползать по полу на коленях за гвоздем, а он стоял на табуретке и спрашивал, долго ли мы его там продержим.

Когда гвоздь был найден и подан, оказалось, что дядя Поджер потерял заметку на стене, куда надо было вбивать гвоздь.

И мы влезали один за другим на табуретку и должны были отыскивать значок из-за его плеч; но каждый из нас находил его на новом месте и, получив от дяди комплимент, слезал со стула.

Тогда он взял аршин и измерил длину стены; оказалось, что ему надо найти половину 21 фута 5 3/8 дюйма. Он попробовал решить это в уме сам, но пришел в исступление и потребовал ответа от нас. Мы начали думать, и все пришли к разным результатам, а среди споров главное число было забыто, и дядя Поджер должен был снова мерить стену.

На этот раз он взял для мерки шнурок и тянулся, чтобы достать точку, которая была на три вершка далее возможного для него расстояния. Наклонившись под углом в 45 градусов, он выпустил из-под ног скамейку и грохнулся на рояль всем телом, извлекая из него все существующие звуки.

Тетя Мэри заметила, что это становится неприличным в присутствии детей, но дядя Поджер не унывал: он нашел такую точку, которая была «приблизительно» на середине стены, и начал вбивать гвоздь, но хватил себя по большому пальцу левой руки. С воплем роняет он молоток на мозоль прачке, которая подымает крик от боли.

Тогда тетя заявляет, чтобы в следующий раз, собираясь вешать картину, дядя предупредил ее; тогда она, по крайней мере, уедет на неделю к своей сестре.

— О, женщины! — восклицает на это дядя Поджер. — Они всегда подымают шум из-за пустяков!

Наконец, когда вся стена была усеяна отверстиями, как решето, и все люди изранены и измучены, картина была повешена — и криво, и ненадежно.

Было уже за полночь, когда сияющий дядя Поджер, падая с табуретки прямо на колени к поденщице, говорил, вытирая крупные капли пота:

— Ну, вот и все; а ведь я знаю многих, кто сделал бы из такого пустяка целую историю!..

Гаррис трудится совершенно в стиле дяди Поджера, и я не соглашался свалить на него столько работы.

— Лучше ты достань бумагу, карандаш и каталог, Джордж будет записывать, а я уж сделаю все сам.

Первый составленный нами список пришлось уничтожить: ясно было, что судно, которое понадобится для необходимого нам багажа, может ходить разве только по океану, а никак не по Темзе в верхнем ее течении.

— Знаете что, — сказал Джордж. — Мы собираемся брать с собой так много, что короче будет составить список всего, что нам не понадобится.

Джордж бывает иногда удивительно проницателен.

Впрочем, наши сборы напоминали одно из самых частых явлений обыденной жизни.

Сколько лишнего набирает с собой человек в путешествие по волнам житейского моря! Массу друзей, которые не ценят его ни на грош; лишнюю прислугу; дорогие и скучные удовольствия; формальности, притворство, страх перед тем, что «люди скажут»!

Все это суета, господа, ужасная суета.

Бросьте ее за борт вашей жизни, и вы только легче вздохнете, и легче понесется ваша житейская лодочка!

Бросьте, а то не заметите даже действительной прелести жизни: ни прозрачного, свежего воздуха, ни свежей и нарядной зелени весной, ни песни прибоя на песчаном берегу, ни любви молодой и чистой!..

Берите с собой только самое необходимое, чтобы не затруднять хрупкое суденышко: уютный дом, не больше двух друзей, кого-нибудь, кто любит вас и кого вы любите, две трубки, кота, собаку; достаточно, чтобы поесть и одеться, и немного более чем достаточно, чтобы выпить, потому что жажда — опасное дело!

Тогда ваша лодочка не погибнет так легко и у вас довольно будет времени, чтобы работать, и думать, и наслаждаться солнечным светом, который... — ах, виноват, господа! Я совсем замечтался. Ну, Джордж, принимайся за список.

— Прежде всего, не надо брать с собой никакой палатки, — начал Джордж. — У нас будет просто крытая лодка, это гораздо удобнее.

Мысль была удачная. Не знаю, видели ли вы когда-нибудь то, о чем шла у нас речь. Дело вот какое: в бока лодки вставляются дуги из железных прутьев; поверх этих дуг натягивается большой кусок толстой парусины, который окутывает лодку со всех сторон, от кормы до носа. Внутри получается маленький домик, если и душный немного, то, право, замечательно уютный.

Джордж продолжал:

— Каждый из нас возьмет с собой плед, лампу, немного мыла, щетку и гребень, зубную щетку, зубного порошка, бритву и пару больших мохнатых полотенец.

Я заметил, что это начинает звучать как французский перевод.

Вообще, люди всегда делают громадные приготовления для купанья, когда отправляются к реке или к морю, но очень мало купаются, прибыв на место.

Выезжая на морские купанья, я обыкновенно решаю еще в Лондоне, что буду вставать очень рано и купаться до завтрака. Я покупаю красные купальные панталоны и благоговейно складываю их в чемодан. (Я нахожу, что красные панталоны замечательно мне к лицу.)

Приехав на взморье, я начинаю чувствовать по утрам, что гораздо полезнее для моего здоровья спать до последней возможности, затем идти завтракать и только в полдень купаться. Однако раз или два добродетель восторжествовала, и я, заспанный, полуодетый, с полотенцем и панталонами в руках, выполз из дому в шесть часов утра.

Казалось, где-то нарочно берегли острый северо-восточный ветер до того случая, когда я решусь купаться так рано.

Море укатилось на полмили от берега, и я должен бежать к нему, дрожащий, на ветру, по щиколку в воде. Когда я наконец достигаю его, меня подхватывает в сидячем положении громадная волна и ударяет о большой камень, нарочно торчащий для меня из воды.

Прежде чем я успеваю ахнуть и понять, что случилось, та же волна возвращается и уносит меня в открытый океан. Я начинаю бороться изо всех сил, плыву и сомневаюсь, что увижу еще когда-нибудь дом и друзей, раскаиваюсь, что дразнил маленькую сестренку, когда был мальчиком...

В ту секунду, когда небеса готовы принять мою душу, волна выбрасывает меня, распластанного, как камбала, на берег. Я подымаюсь на ноги и вижу, что боролся за свою жизнь на глубине двух футов воды.

В данном случае мы рассуждали о прелестном речном купании.

Джордж говорил, что не знает большего удовольствия, как проснуться в лодке у зеленого берега и окунуться в прозрачной реке.

Гаррис сказал, что тоже очень любит купанье до завтрака, так как оно возбуждает у него аппетит.

Но тогда, по мнению Джорджа, надо совсем запретить Гаррису утреннее купанье, потому что он и без того, слава богу, ест более чем достаточно.

Немного поспорили, но согласились на том, что двести-триста фунтов лишней провизии стоит взять с собой ввиду поправления здоровья.

Относительно платья Джордж советовал брать с собой не более как по два фланелевых костюма, так как мы можем сами стирать их в реке.

Когда же мы спросили, приходилось ли ему когда-нибудь стирать фланелевые костюмы, то он отвечал:

— Собственно говоря, не приходилось. Но я слышал от товарищей, что это замечательно легко.

Мы с Гаррисом были так наивны, что поверили этому и вообразили, что три молодых джентльмена, еще только начинающие свою карьеру и не имевшие никогда практики в стирке белья, могут стирать свои костюмы в Темзе с небольшим кусочком мыла.

Потом оказалось, что Джордж просто надул нас. Если бы вы видели эти костюмы после мытья!.. Впрочем, об этом в свое время.

Джордж особенно настаивал взять побольше белья и носков, равно как и лишнюю пару обуви. «Все это, — говорил он, — на случай крушения. И как можно больше носовых платков, потому что они же будут служить нам чайными полотенцами и тряпками для пыли».

ГЛАВА IV

Вопрос о провизии. — Неудобства керосина, даже на воздухе. — Приключения с сыром. — Я укладываюсь. — Зубные щетки. — Джордж и Гаррис укладываются. — Возмутительное поведение Монморанси. — Мы идем спать.

Пришла очередь вопроса о еде.

— Начнем с завтрака, — сказал Джордж. — Прежде всего надо заготовить сковородку.

— Неудобоваримо! — заметил Гаррис.

— Не будь ослом! Сковородку, чайник, котел и спиртовую конфорку.

— Только не керосинную, — опять вмешался Гаррис, но на этот раз ему не возражали. Всем нам еще памятно было, как мы однажды взяли с собой в лодку керосинную конфорку.

Она протекала, и мы жили всю неделю словно в керосиновом складе. Струйка керосина текла по дну лодки от носа до кормы, пропитывая собою по дороге все вещи и провизию.

Иногда дул северный керосинный ветер, иногда юго-западный керосинный ветер, иногда южный. Откуда бы ни долетал он — от полярных снегов или из пустынь Сахары, — отовсюду неслось благоухание керосина. Оно подымалось по вечерам к небу и портило закат солнца; а лучи месяца положительно выделяли из себя керосин.

Мы тогда же торжественно поклялись под вековым дубом, что никогда в жизни не возьмем с собою в лодку керосина.

— Кроме посуды, — продолжал Джордж, — нам нужно к завтраку следующее: ветчина, яйца, холодное жаркое, чай, бисквиты, масло, хлеб и варенье, но не сыр.

Сыр, так же как и керосин, слишком упорно напоминает о своем существовании: вся еда в корзине пахнет сыром, и потом вы не можете отличить вкус яблочного пирога от цыпленка и от малины со сливками.

Джордж был совершенно прав, придавая сыру такое большое значение.

Я помню, как мой товарищ купил однажды в Ливерпуле два круга сыра. Сыр был белый, рыхлый, что называется «спелый», и с запахом, слышным чуть не на милю.

Я был тогда в Ливерпуле, и мой друг просил меня отвезти сыры в Лондон и отдать их его жене; сам же он оставался в Ливерпуле еще дня на три и находил неудобным держать их у себя так долго.

Я зашел к товарищу за сырами и оттуда нанял кеб на вокзал.

Животное попалось такого сорта, что только в минуту энтузиазма его можно было назвать лошадью. Я положил сыры на верх кеба, и мы двинулись шагом погребальной процессии, пока не повернули за угол.

Но там ветер задул нам в спину, запах сыра достиг лошадиного носа, и бедный конь с храпом ужаса понесся с быстротой 15 миль в час.

Так мы мчались до самого вокзала, оставляя далеко за собой пораженных прохожих.

На вокзале вознице понадобилась помощь двух носильщиков, чтобы удержать ошалелого коня, но все трое не могли справиться до тех пор, пока один из них не догадался прижать к лошадиному носу платок и, кроме того, зажечь кусок бумаги.

Я взял билет и гордо зашагал по платформе с моими сырами, так как публика моментально расступалась передо мной во все стороны.

Поезд был полон, и я поместился в купе, где было уже семь человек. Какой-то пожилой джентльмен выразил было протест, но я все-таки положил сыры на сетку, уселся и с приятной полуулыбкой заметил, что сегодня прекрасная погода.

Через несколько секунд пожилой джентльмен беспокойно проговорил:

— Здесь ужасно душно, такой странный воздух!.

Убийственный, невозможно дышать, — отвечал его сосед, и оба, закашлявшись, вышли из вагона.

Вслед за ними поднялась толстая барыня; собрав свои бесчисленные пакеты и проходя мимо меня, она громко заявила свое негодование:

— Какая неделикатность обращаться так с замужней и слабой женщиной!

Осталось четыре пассажира; один из них, брюнет солидной наружности, важно заметил, что ему приходит в голову мысль о мертвом беби. Тогда трое остальных бросились к выходу из вагона и в дверях чуть не раздавили друг друга.

Я улыбнулся смуглому господину и выразил предположение, что мы, кажется, останемся одни в вагоне.

Он любезно засмеялся, говоря, что не понимает, зачем люди суетятся из-за таких пустяков.

Но постепенно и он делался все серьезнее и серьезнее. Когда поезд остановился в Крю, я предложил ему пойти в буфет; он согласился.

Мы кричали, топали ногами и махали зонтиками четверть часа, пока молоденькая буфетчица обратилась к нам с вопросом: «Не угодно ли чего-нибудь джентльменам?»

— Полбутылки коньяку! — отвечал мой спутник и, выпив ее почти залпом, спокойно пошел и уселся в другом вагоне.

От Крю до самого Лондона я оставался в купе один, хотя поезд был переполнен. Когда он останавливался на станциях, публика, видя мое пустое купе, кидалась к нему со всех ног.

— Сюда, Мэри! Сюда скорей! Тут совсем пусто!

— Иду, иду, Том! — И они бегом бросались к моим дверцам, таща тяжелые корзины и стараясь вскочить раньше всех на ступеньку.

Но первый, открывший дверцы, в то же мгновение кидался назад, на руки толпившейся публики. Тогда все остальные, приблизившись по очереди и потянув носом воздух, убегали стремглав к другим вагонам.

Приехав в Лондон, я прежде всего повез сыры на квартиру моего друга. Когда его жена вышла в гостиную, она в ту же секунду остановилась, понюхала и говорит:

— Что это такое? Не скрывайте от меня самого худшего!

— Это сыры. Том купил их в Ливерпуле и просил отвезти к вам. — И я выразил надежду, что она понимает, что я здесь ни при чем.

— Совершенно понимаю, но что говорил о них Том?

— Том просил сохранять их в сыром месте и не трогать до его приезда.

— Сомнительно, — отвечала его жена, — чтобы кто-нибудь захотел их тронуть... А он их нюхал?

Я отвечал, что, должно быть, нюхал и, кажется, они ему очень нравятся.

— И вы думаете, что он рассердится, если ядам кому-нибудь две кроны за то, чтобы их взяли и закопали в землю?

Я думал, что Том не улыбнется после этого ни разу в жизни.

— В таком случае не согласитесь ли вы сохранять их до приезда Тома?

Я отвечал на это, что лично не имею ничего против сыров и всегда буду с благоговением вспоминать мою поездку с ними, но что нужно думать и о ближних, а моя квартирная хозяйка вдова и, кроме того, сирота, которая чувствует малейшую обиду и присутствие этих сыров в своей квартире сочтет величайшим оскорблением для себя. Я же не способен обижать вдов и сирот.

— В таком случае, — решительно заявила жена Тома, — я сейчас же беру с собой детей и отправляюсь в гостиницу на все время, пока сыры не будут съедены.

Но на квартире надо было оставить кого-нибудь из прислуги, а кухарка и горничная решительно отказались.

Тогда позвали прачку и спросили ее, может ли она выносить этот запах.

— Какой запах? — спросила она удивленно. Тогда поднесли сыры к самому ее носу и велели сильно понюхать.

— Теперь я различаю нежный запах дыни, — сказала прачка.

После этого ее спокойно оставили на квартире с сырами!

Когда мой друг вернулся из Ливерпуля, ему подали счет из гостиницы в 15 фунтов стерлингов, так что фунт сыра обошелся ему по 8 1/2 шиллинга.

Но и сам он нашел, что в Лондоне сыры нравятся ему гораздо меньше и надо их выбросить.

Он кинул сыры в канал, но пришлось выудить их обратно, так как барочники стали жаловаться на тошноту.

Тогда Том отнес и оставил их на кладбище, но полиция нашла это возмутительным, и дело чуть не дошло до суда.

Чтобы освободиться от сыров, мой друг принужден был отвезти их в приморский город и зарыть глубоко в прибрежный песок.

Там они наконец остались, и с тех пор эта местность прославилась: приезжие говорили, что они никогда прежде не замечали, какой здесь острый и крепительный воздух. А чахоточные в громадном количестве съезжались туда в продолжение нескольких лет.

Помня обо всей этой истории, я согласился с мнением Джорджа относительно участия сыра в нашей поездке.

Из напитков предполагалось взять чай, затем какую-то странную смесь, составленную по рецепту Гарриса, которую он называл «концентрированным лимонадом», и по настоянию Джорджа — бутылку коньяку на случай крушения. Мне казалось, что Джордж слишком часто вспоминает о крушении перед поездкой, но все-таки я был доволен, что у нас будет с собой коньяк. Пива и вина решено было не брать вовсе, так как они только клонят ко сну, а нам предстояло немало работать.

Наконец список вещей был составлен, и на следующий день оставалось уложиться.

Накануне отъезда вечером все было уже закуплено. С чердака принесены две корзины и чемодан, и все это свалено в кучу посередине комнаты.

Мы сидели вокруг и смотрели друг на друга, пока я не предложил уложить вещи сам. (Дело в том, что я горжусь своим умением укладываться.)

Согласие со стороны товарищей последовало немедленно; Джордж в ту же минуту закурил трубку и растянулся в кресле, а Гаррис с сигарой в зубах принял свою любимую позу, положив ноги на стол.

Такое полное предоставление мне свободы вряд ли входило в мои расчеты, но я промолчал и принялся за дело.

Казалось, что укладка потребовала гораздо больше возни и времени, чем я думал. Когда чемодан был полон и я, сидя верхом, стягивал его ремнями, Гаррис хладнокровно спросил, уложил ли я высокие сапоги. Я оглянулся и увидел их на столе.

Гаррис всегда выводит человека из терпения: точно он не мог напомнить о сапогах раньше.

Я уложил их и готовился запереть чемодан на ключик, когда у меня мелькнула ужасная мысль: где моя зубная щетка?!

Дело в том, что зубная щетка доводила меня уже не раз в поездках до белого каления. Накануне отъезда мне снится, что я забыл уложить ее. Я вскакиваю ночью в холодном поту, чтобы найти ее и положить на видном месте, но никак не могу найти. Утром умываюсь и вспоминаю, что она лежит уже на дне чемодана. Приходится вытаскивать из него решительно все и потом снова укладывать.

Когда извозчик стоит уже у крыльца, оказывается, что щетка осталась в спальне на окне. Бегу впопыхах наверх и везу ее на вокзал в кармане, завернутую в носовой платок.

Так и теперь: я вывернул весь чемодан, так что все приняло вид, в каком было до сотворения мира. Роясь в общей куче, я нахожу зубные щетки Джорджа и Гарриса по двадцати раз — только не свою.

Тогда я подымаю каждую вещь на свет, разглядываю, вытрушиваю и наконец нахожу ее в сапоге. Пришлось укладывать чемодан еще раз, и когда он захлопнулся, оказалось, что внутри моя трубка и табак.

Было уже десять часов. Гаррис сказал, что с моей укладкой мы не успеем выехать утром, и принялся за дело с Джорджем с явным намерением показать мне, какие это пустяки.

Я в свою очередь уселся и молча ждал, как они уложат две корзины с посудой и провизией.

Дело становилось интересным с самого начала. Окруженный тарелками, банками, картошкой и кастрюльками, Джордж начинает с того, что роняет свою чашку, и она разлетается вдребезги.

Потом Гаррис укладывает на помидоры банку земляничного варенья с таким усердием, что половина помидоров обращается в кашу, и они с Джорджем начинают вылавливать остальные чайными ложками.

Потом Джордж наступил на масло. Я не сказал ни слова, но перешел на другое место и уселся на столе, не спуская с них глаз.

Это взорвало их больше всякого упрека, я это чувствовал. И тут уж ничто у них не удавалось: они теряли вещи, ломали, клали вниз фруктовые пироги и вдавливали в них сверху сковородки и кастрюли...

Никогда в жизни не видел я, чтобы можно было так возиться с полфунтом масла, как провозились они: когда Джордж отделил его от своей туфли, они начали укладывать его в кастрюльку, но оно все не помещалось, а то, что вошло, никак нельзя было вытащить обратно.

Когда они выскребли его оттуда ножами и положили на стул, Гаррис, забывшись, сел на этот стул, и несчастное масло прилипло к его костюму. Через минуту он снова встал, чтобы помочь товарищу, но Джордж как раз захотел уложить масло и удивился, что его нет на стуле.

— Ей-богу же, оно было тут минуту тому назад!

— Да я и сам видел, как ты клал его, — удивился Гаррис.

— Гм, ужасно странно...

В эту минуту Джордж начинает искать и, зайдя за спину Гарриса, с негодованием кричит:

— Да вот где оно все время!

— Где?! — орет Гаррис и стремительно поворачивается.

— Да стой же, черт возьми! — И Джордж начинает летать по комнате за Гаррисом.

В конце концов масло было уложено в большой чайник.

Монморанси, конечно, присутствовал при всем этом. Он считает потерянным тот день, в который никому ничего не испортил; так и теперь: он засунул лапу в варенье, тормошил чайные ложки и, приняв лимоны за крыс, успел задушить три из них в корзине, прежде чем Гаррис отогнал его сковородой.

Был час ночи, когда все было кончено и мы отправились спать. Пока я и Гаррис просили через двери хозяйку разбудить нас в шесть часов, Джордж успел заснуть.

Поэтому мы поставили у его постели лоханку с холодной водой, чтобы ему легче было проснуться.

Монморанси устроился на корзине с провизией с самым победным видом.

ГЛАВА V

Утро в день отъезда. — Предсказания календаря. — В ожидании кеба. — Путь от крыльца до Кингстона.

Упорный стук в двери разбудил меня на следующее утро.

— Знаете ли, — говорил голос миссис Попетс, — что теперь уже девять часов?

— Девять часов? — И я вскочил с постели.

— Девять часов, сэр! — отвечала она в замочную скважину.

Я разбудил Гарриса и сказал ему об этом.

— Мне кажется, — ответил он, — что ты хотел встать в шесть?

— Конечно, хотел. Но почему ты не разбудил меня?

— Как же я мог разбудить тебя, если ты не разбудил меня? — невозмутимо отвечал Гаррис. — Теперь мы не доберемся до реки раньше полудня.

В эту минуту нас поразил чудовищный храп Джорджа. Он лежал на спине с разинутым ртом и поднятыми коленами и мало напоминал собою того Джорджа, который спрашивал вечером, в котором часу должен он будить нас.

Не знаю почему, но для меня вид спящего человека, когда я уже встал, возмутителен. Меня шокирует, что человек так безрассудно теряет золотое врем — минуты исчезают бесследно, а он спит, несчастный, забывая, что жизнь есть великая и трудная задача!

Мы с Гаррисом решили спасти Джорджа. Я стащил с него одеяло, а Гаррис принялся тузить его туфлей.

— Что там такое?.. — пробормотал наконец Джордж.

— Вставай, неблагодарный! — кричал Гаррис. — Половина десятого!

— Что-о-о?! — И Джордж, прыгнув с кровати, попал ногами прямо в приготовленную нами воду.

— Это еще что за осел поставил сюда лоханку?

Но мы спокойно сказали ему, что только сумасшедший мог не заметить ее тут.

При одевании, понятно, оказалось, что все зубные щетки, гребни и бритвы уложены.

Пришлось сойти в столовую и вывернуть весь чемодан.

Когда мы сошли к завтраку, то увидели, что Монморанси пригласил к себе на прощанье двух псов; они, должно быть, очень волновались, потому что на пороге столовой происходила трогательная по своей грации драка. Мы успокоили их нервы с помощью зонтика и сели за стол.

Подкрепившись горячими котлетками и холодным ростбифом, Джордж взял газету и прочел нам описание всех несчастных случаев на реке и предсказание погоды на сегодняшний день. Оно гласило следующее: «Дождь, холод, случайная гроза и северо-восточный ветер (преимущественно вокруг Лондона и на канале). Барометр падает».

Я нахожу, что из всех зол, которым мы обязаны подчиняться, одно из худших — это предсказание погоды.

Я помню, как у нас однажды был испорчен целый праздничный день из-за веры в предсказания календаря. Предполагалось устроить пикник, но, прочитав утром, что на сегодня нужно ждать грозу с проливным дождем, мы отложили сборы на следующий день и остались дома.

Было чудное воскресное утро, и народ толпами валил за город в колясках, омнибусах и пешком. Но мы ехидно улыбались, глядя на них, и рисовали друг другу картину той же нарядной публики под проливным дождем. Однако время шло, на небе не появлялось ни одной тучки, в прозрачном осеннем воздухе дрожали теплые лучи света, а мы продолжали думать, что внезапно грянет гроза и до нитки промочит недогадливую публику.

Но день прошел, настала тихая ласкающая ночь, и нам оставалось с досадой решить, что в календарь вкралась жестокая ошибка.

А когда на следующее утро — тоже согласно предсказаниям — мы надели самые легкие и изящные костюмы и отправились за город, то через три часа грянул такой проливень с холодным ветром, что пришлось немедленно вернуться домой и прибегнуть к помощи теплых постелей и коньяку.

В барометре я тоже ничего не понимаю.

Однажды, когда я останавливался в гостинице в Оксфорде, дождь продолжался несколько дней, а большой барометр, висевший в общей зале, показывал «ясно». Я слегка толкнул его — стрелка остановилась на словах «очень сухо». Проходивший мимо коридорный замедлил шаги и сказал, что это, по всей вероятности, относится к завтрашнему дню; и когда я заметил, что «быть может, и к тому, который был две недели тому назад», то он ни за что не соглашался и упорно стоял на своем.

На следующий день стрелка двигалась все выше и выше, пока не остановилась на словах «жестокий зной» и «великая суша». А так как в то лето не только жары, но даже тепла больше не было, то я решительно не понимаю, зачем стрелка удовольствовалась «жестоким зноем»: она могла бы с тем же эффектом пролететь до «самума» и «солнечного затмения».

То утро, когда Джордж читал нам мрачные вещи относительно погоды и кораблекрушений, было так ясно и солнечно, что нас с Гаррисом невозможно было привести в уныние, чего добивался Джордж. Видя это, он встал, закурил папиросу, которую я только что приготовил для себя, и отправился в Сити.

А Гаррис и я, докончив оставшиеся на столе кушанья, собрали весь свой багаж и вышли с ним на крыльцо в ожидании кеба.

У наших ног красовалось немало вещей: увесистый чемодан, более изящный саквояж, две немаленькие корзины с хозяйственными принадлежностями, связка пледов, несколько непромокаемых пальто, несколько зонтиков, дыня — сама по себе, так как по громадности своей никуда не помещалась, японский бумажный зонтик и сковорода; у последней была зачем-то непомерно длинная ручка, так что мы просто завернули ее целиком в сахарную бумагу.

Смотря на все это, нам с Гаррисом было почему-то стыдно, хотя я, право, не понимаю: чего нам было стыдиться?..

Кеба на улице не было ни одного, зато уличные мальчишки не замедлили собраться и устроить себе даровое зрелище.

Первым явился мальчик из зеленной; увидя нас, он остановился на аршин от наших ступенек с самым спокойным видом.

Мы пристально посмотрели на него, но, очевидно, он был не из щепетильных, так как, облокотившись на перила и жуя соломинку, не спускал с нас глаз.

В следующую минуту на другой стороне улицы показался мальчишка от бакалейщика.

— Гей! — окликнул его наш наблюдатель. — Первый этаж из 42-го номера выбирается!

Его товарищ перешел на нашу сторону и примостился с другой стороны перил.

В это время вышли из лавки два мальчугана, сапожник и газетчик; один из них немедленно принял небрежную позу на тумбе и спросил:

— Они, кажется, собираются на необитаемый остров?

— Если вы поедете туда в душегубке, — серьезно обратился к нам его товарищ, — то советую оставить дома две трети багажа.

— Они едут отыскивать Стэнли, и им вовсе не надо твоей душегубки! — возразил третий мальчуган.

Толпа все увеличивалась, а люди спрашивали друг друга, что здесь происходит. Юные зрители решали, что свадьба, и указывали на Гарриса как на жениха. Более же солидные склонялись к предположению о похоронах, уверяя, что я, наверное, брат покойника.

Наконец подъехал пустой кеб (которых здесь в другое время бывает множество); мы уселись со всеми своими вещами, кучер щелкнул бичом на товарищей Монморанси, которые, должно быть, поклялись не покидать его, и мы выехали из насмешливой толпы, напутствуемые сырой морковью, которую «на счастье» бросил нам вслед мальчишка из зеленной.

На вокзале нам полчаса никто не мог объяснить, в какой поезд садиться.

Мы дали одному из кондукторов полкроны и почувствовали себя после этого спокойнее, но сели на риск в один из поездов, так как больше нечего было делать; к счастью, он привез нас в Кингстон.

Там мы наняли лодку у самого моста и уселись в нее со всем багажом: Гаррис — за веслами, я — у руля, а Монморанси, поглядывая на все очень подозрительно, на носу.

— Готово? — спросил Гаррис.

— Готово, сэр! — отвечал лодочник, и мы двинулись вверх по Темзе, которая должна была приютить нас на две недели.

ГЛАВА VI

Кингстон. — Параллель между королевой Бетси и Гаррисом. — Немного житейской философии. — Лабиринт в Гемптон-Корте. — Гаррис в роли проводника.

Был роскошный день в конце весны или начале лета, похожий на прелестную девушку, объятую неведомым трепетом накануне нового периода своей жизни.

Спускавшиеся к реке запущенные улицы Кингстона, покрытые яркими полуденными пятнами света и тени; заполненная лодками и барками река; деревня на другом берегу, вся в зелени; Гаррис над своими веслами, весь залитый оранжевым светом; мелькающие на солнце очертания замка Тюдоров вдали — все это составляло такую живописную картину, полную вместе и жизни и покоя, что я невольно задумался.

История Кингстона очень древняя; в нем когда-то короновались саксонские короли. Великий Цезарь переправился здесь через Темзу, и римские легионы стояли лагерем на покатых берегах реки.

Впрочем, нет, кажется, такого места в Англии, где бы, по преданию, не останавливался Цезарь; такое же предание существует и относительно королевы Елизаветы.

Только Цезарь держал себя благопристойнее, чем королева Бетси, и не заходил, как она, во все трактиры. Королева-девственница охотно посещала их, и вряд ли в Лондоне и на десять миль в окружности найдется мало-мальски приличный трактир, где бы она не отдыхала, не пировала и даже иногда не ночевала.

Гаррис мог бы доставить такую же славу трактирам и питейным домам.

Если бы Гаррис начал новую жизнь, сделался бы великим человеком, попал в первые министры и потом умер, то почти на каждом подобном учреждении красовались бы надписи: «Здесь Гаррис пил английскую горькую», «Два стакана шотландского виски были выпиты здесь Гаррисом летом 88-го года», «Отсюда вывели Гарриса в декабре 86-го года».

И тот трактир стал бы знаменит, в котором Гаррис никогда не бывал; и народ, видя странную вывеску: «Единственный трактир в Южном Лондоне, где Гаррис никогда ничего не выпил», валил бы туда толпами, чтобы посмотреть, чем это можно объяснить.

Было время когда-то: в Кингстоне гремела военная музыка саксонских королей, шли пиры и попойки; но величие города исчезло мало-помалу, когда двор перенес свое пребывание в Гемптон-Корт. Многие из старых домов напоминают и теперь те времена, когда Кингстон был королевской резиденцией.

Еще сохранились обширные, величественные здания с узорчатыми окнами и громадными каминами, со стрельчатыми сводами и остроконечными крышами, украшенными башенками. Дома эти возведены были еще в те дни, когда люди умели строить. Твердый красный кирпич только потемнел немного от времени, а дубовые лестницы стоят и поныне, как прежде. Во многих домах целые стены покрыты резным дубом, который современный лавочник безжалостно покрыл дешевыми обоями. И действительно, для чего ему дубовая резьба?

Вообще я замечаю, что люди часто обладают тем, что им вовсе не нужно, и никогда не имеют того, в чем особенно нуждаются.

Женатые вовсе не считают своих жен особенным сокровищем, а молодежь боится остаться без семейного очага. У бедных родителей непременно полдюжины детей — это минимум, а богатые люди умирают бездетными. Барышни, которые не гонятся за поклонниками, окружены ими, а те, которые отдали бы десять лет жизни за одного поклонника, страдают в безнадежной тоске. И всегда, во всем это заметно.

Вот, например, был у меня товарищ в школе; представьте себе, страстный любитель учиться! Даже в кровати зубрил он греческую грамматику, а французские неправильные глаголы можно было только силой отнять у него.

Он был безобиднейший малый, честь и гордость школы и своих родителей и получал все школьные награды.

И что же? Какая бы болезнь ни появлялась в околотке, она непременно поражала его, а когда не было эпидемии, он простуживался обязательно два раза в неделю. На каникулах он схватывал бронхит, а на Рождество горячку. В самое жаркое и сухое время года он ухищрялся заболевать ревматизмом и мог получить солнечный удар в ноябре.

Много пришлось ему, бедному, лежать в кровати и рыдать, что ему не дают латинской грамматики.

Мы же, остальные школьники, рады были бы заболеть хоть на несколько дней, чтобы иметь законное право не учиться. Мы нарочно садились на сквозной ветер, но он только приятно освежал нас. Мы ели всякую гадость, чтобы заболеть, но от этого развивался только усиленный аппетит. Если и случалось заболеть, то каждый раз, как назло, во время каникул.

Возвращаясь к вопросу о резном дубе, нельзя не сделать замечания, что иногда вещи напрасно считаются художественными только потому, что они старинные.

Все современные «редкости» были обиходными вещами двести-триста лет тому назад. Я сомневаюсь, чтобы все старинные тарелки и пивные кружки заключали в себе истинно художественный интерес. Розовые пастухи и желтые пастушки, которых мы теперь показываем друзьям, требуя от них не только восхищения, но и понимания, были в начале прошлого века обыкновенным хламом, который давали ребятишкам играть. Будет ли это так же продолжаться в будущем? Будут ли наши белые чашки с необыкновенными золотыми цветами внутри расставлены бережно на этажерках 2000 года? Теперь наша кухарка беспечно разбивает их, не помышляя о том, что через каких-нибудь полтораста лет их тщательно склеят и только барыня будет собственноручно стирать с них пыль, не позволяя дотрагиваться прислуге.

В меблированной квартире, которую мы нанимаем, стоит на камине фарфоровая собака. Она белого цвета с ярко-голубыми глазами и нежно-розовым в черных пятнышках носом. Голова собаки мучительно поднята кверху, а выражение глаз донельзя умилительное.

Как произведение искусства эта вещь меня возмущает. Товарищи насмехаются над моей «редкостью», и хозяйка оправдывается только тем, что тетка дала ей несчастного пса на хранение.

Но я уверен, что через двести лет его откуда-нибудь выкопают, с тремя уцелевшими ногами и половиной хвоста, и продадут за древний китайский фарфор. Люди поставят его под стеклянный колпак, будут восхищаться удивительно нежным колоритом собачьего носа и жалеть, что недостает кончика хвоста, в котором, наверное, сильнее всего чувствовался артистический огонь.

Теперь мы не обращаем внимания на все подобные произведения, но в двадцать первом столетии их будут считать драгоценнейшими памятниками времен королевы Виктории, подделывать их и удивляться, какие великие художники жили в наше время.

Замечтавшись на эту тему, я совершенно забыл, что сижу за рулем, и вдруг почувствовал сильный толчок. В ту же секунду Гаррис выронил весла и упал на спину с поднятыми в небо ногами. Монморанси перевернулся в воздухе, корзина с хозяйством полетела, и из нее посыпались булки и чашки.

— Что случилось? — спросил я еще тихим голосом, не желая терять мечтательного настроения.

Но Гаррис в ответ начал ужасно браниться, что шло совершенно вразрез с данным ему нежным воспитанием.

Оказалось, что лодка уткнулась носом в берег. Успокоившись, Гаррис воспользовался случаем, сложил весла и сказал, что теперь моя очередь потрудиться. Тогда я столкнул лодку обратно на воду и добросовестно протащил ее на бечеве до самого Гемптон-Корта.

Там тянется вдоль берега реки старинная каменная стена, которую я непременно нарисовал бы, если бы умел. Бархатистый темный мох покрывает ее неровными пятнами вперемежку с гибкими ветками плюща, которые тянутся во всех направлениях и грациозно ниспадают концами к земле. А дикий виноград взобрался по другой стороне ограды до самой верхушки и замер там, словно рассматривая, что делается на реке.

Здесь так тихо, торжественно и красиво, что я охотно поселился бы в Гемптон-Корте, чтобы иметь возможность гулять у этой стены.

Впрочем, не ночью. Мне становится всегда жутко, когда контуры деревьев и разрушенных стен теряют свои очертания и приходится усиленно добавлять их фантазией, чтобы не привиделось что-нибудь страшное.

В тишине как-то особенно слышатся удары собственного сердца, пробегает по спине озноб — и так хочется очутиться вдруг на хорошей лондонской улице, в оживленной толпе, где-нибудь у залитого электрическим светом подъезда!.. Гаррис спросил меня, видел ли я когда-нибудь лабиринт в Гемптон-Корте, и рассказал при этом бывший с ним случай.

Однажды он взялся показать лабиринт своему кузену, приехавшему из имения. Сам он никогда в лабиринте не бывал, но, судя по плану, который купил заранее, решил, что в таком лабиринте просто невозможно заблудиться и что брать по два пенса с человека даже нечестно.

Однако, войдя в него, они встретили нескольких человек, которые жаловались, что бродят здесь уже около часу и никак не могут выбраться.

Гаррис отвечал, что обойдет только один круг, а затем выведет на улицу всех, кому угодно. Те с радостью приняли предложение и примкнули к Гаррису с кузеном.

Дальше они встретили в разных местах еще нескольких человек, которые при виде бодрой компании вновь почувствовали утраченную надежду найти выход.

Скоро Гаррис подобрал в лабиринте и вел за собой всю бывшую там публику — до двадцати человек; а одна дама с грудным ребенком на руках настояла даже, чтобы Гаррис вел ее под руку, из боязни потерять его из вида.

Тем не менее через некоторое время общество опять приуныло.

— Это, должно быть, очень большой лабиринт? — спросил Гарриса его кузен.

— О да. Самый большой в Европе, — отвечал тот.

— Я тоже так думаю, — сказал кто-то из компании, — потому что мы прошли уже добрых две мили.

В эту минуту один из джентльменов нашел на земле кусочек пирожного и заявил, что уже видел его раньше, лишь только встретился с Гаррисом.

— Не может этого быть, — решительно отвечал Гаррис.

Но тут взволновалась дама с ребенком:

— Да-да, конечно! Это я отняла у беби и бросила остаток пирожного, как только вы взялись вывести меня отсюда! Вы обманщик, сэр!

Такое отношение взорвало Гарриса. Он вынул из кармана план лабиринта и объяснил всем, что стоит только неизменно сворачивать в первый поворот направо — в этом вся хитрость.

Публика опять воодушевилась, решили всем идти ко входу и оттуда начинать сначала, так как в первый раз, очевидно, произошла ошибка.

Кто-то заметил, что это было бы все отлично, если бы на плане можно было указать, где они все в эту минуту находятся.

Гаррис презрительно улыбнулся. Все общество двинулось обратно «ко входу» и через пять минут очутилось в центре лабиринта.

Тогда уже все, не исключая вожака, потеряли присутствие духа; и сколько раз ни выходили они из центра — постоянно возвращались к нему обратно, так что некоторые из публики не трогались даже с места и ждали возвращения остальных в центре.

Потерявши всякую надежду, стали звать сторожа. Откликнулся недавно поступивший туда молодой парень. Он направился к ним, но сам запутался, и четверть часа прошло в том, что они ловили друг друга и не могли поймать.

Так бы и неизвестно когда сошлись, если бы не пришел на помощь старик служитель, который и вывел несчастных, измученных людей на улицу.

Я согласился, что это должен быть прекрасный лабиринт, и мы с Гаррисом условились отправить туда на обратном пути Джорджа.

ГЛАВА VII

Река в праздничный день. — Разные виды костюмов для речного спорта. — Могила миссис Томас. — Взгляды Гарриса на Джорджа, на банки и на лимонад. — Живая картина с участием Гарриса.

Во время рассказа Гарриса о лабиринте мы поравнялись с Мёльсейским шлюзом. Первый раз в жизни видел я на этом месте одну нашу лодку на реке. Обыкновенно здесь — особенно по праздникам — воды почти не видно из-за массы яликов, переполненных веселой толпой.

Смотря с берега, вы увидите такую смесь шляп, лент, фуражек, цветов, полосатых фуфаек и зонтиков, что невольно сравните все это с небрежно брошенной кучей роскошных цветов.

Длинные вереницы лодок тянутся вверх и вниз по реке, а жители Гемптона и Мёльсей в праздничных костюмах гуляют на берегу, ухаживают, курят и следят за лодками.

Я нахожу, что мы, мужчины, умеем очень изящно и удобно одеваться, когда дело касается гребного спорта. Я люблю что-нибудь пунцовое на общем темно-синем фоне, шапочка или галстук — не более; и говорят, это мне очень к лицу.

Зато Джордж и Гаррис поражают меня своим безвкусием, их нужно считать исключениями из всей массы мужчин. Гаррис, несмотря на все мои просьбы, упорно одевается в желтые и оранжевые цвета. А Джордж купил себе для нашей поездки такой костюм, что даже Гаррис нашел его по яркости годным только для пугала в огороде. Джордж был обижен таким мнением; он сказал, что у нас столько же вкуса, как у папуасов. Но мы резонно заметили ему, что неприятно же обращать внимание всех прибрежных жителей на нашу лодку.

Вот барышни тоже очень редко наденут соответствующий лодке костюм.

Я помню, как однажды две мои знакомые явились на лодочную пристань в таких платьях, что я обмер: на них все было из шелка, газа, кружева и лент. Видя мое недоумение, они начали уверять, что платья сделаны по последней парижской модели для спорта. Но оказалось, что парижская модель не выдерживает критики с самого начала. Я и Боб должны были долго тереть носовыми платками скамейки, пока наши дамы, потрогав их предварительно пальчиком в тонкой перчатке, решились сесть с видом христианских мучеников, которые захотели бы комфортабельно устроиться на костре.

Сначала сел за весла я и старался грести так осторожно, что Боб заметил, что он никогда еще не встречал такого интересного, такого своеобразного способа гребли. И все же при каждой попадавшей на них капле барышни судорожно прижимались друг к другу, не жалуясь, но закрывая по возможности свои платья всеми пледами, которые были в лодке.

И напрасно вздохнули они с облегчением, когда я уступил место Бобу. Он начал обдавать их целым фейерверком брызг при каждом взмахе весел и когда заметил это наконец сам, то с готовностью предложил им свой носовой платок, чтобы вытереть платья.

Когда мы вышли на берег, чтобы позавтракать, то оказалось, что трава ужасно пыльная, а пней, наверное, никто никогда не чистит, и бедные барышни сидели на разостланных платочках, как на иголках.

А когда Боб после завтрака предобродушно попросил их помочь ему сполоснуть тарелки в ручье, то они, наверное, решили в душе, что мы идиоты.

*   *   *

— Я непременно хочу посмотреть в Гемптоне могилу миссис Томас, — объявил вдруг Гаррис.

— А кто это миссис Томас? — спросил я.

— Почем я знаю; я слышал только, что ей поставлен интересный памятник.

Но я не любитель таких мрачных удовольствий, как рассматривание могил на кладбищах.

Раз я случайно забрел в последнюю человеческую обитель, присел отдохнуть среди кустов сирени и задумался о разных высоких и добрых делах.

Вдруг прибежал церковный сторож и начал извиняться визгливым голосом, что заставил меня ждать; я сказал ему, что мне ничего не нужно.

— Как, сэр? Вы не желаете осматривать могилы?!

— Ничуть не желаю. Оставьте меня в покое, и я оплачу половину издержек за ваши собственные похороны.

— Что я слышу? Вы еще молодой человек, сэр, и не желаете доставить себе удовольствие?

— Говорят вам, не желаю.

— Ну, сэр, — и тут сторож наклонился таинственно к моему уху, — я знаю, что вас интересует: у меня припрятана пара превосходнейших черепов!

Тут я вскочил и пошел от него скорыми шагами к выходу, но еще несколько раз слышал за собой визгливый голос:

— О, сэр! Вернитесь же, осмотрите черепа!

Гаррис, наверное, не ушел бы на моем месте. Он и теперь пришел в меланхолию, что я не согласился идти на Гемптонское кладбище. Он начал говорить, что мечтал посмотреть могилу миссис Томас с той секунды, когда была решена наша прогулка по реке; что если не осматривать могилы миссис Томас, то не стоило ехать по Темзе и т. д.

Я напомнил ему, что мы должны поспешить, чтобы встретиться с Джорджем в Чертсей. Но тут Гаррис еще больше озлился:

— И с какой стати должны мы встречать Джорджа? Точно он не мог отправиться с нами от самого дома!.. Зачем ему ходить в банк? Чтобы сидеть там за решеткой и делать вид, что он чем-то занят. И зачем вообще существуют банки? Только чтобы мучить людей! Приходишь туда в десять часов утра и застаешь уже кучу народа; на столах лежат десятки разных бланков, и неизвестно, на котором из них надо писать заявление. Когда вы решили написать на риск, вам нужно стоять в страшной давке и ждать, пока чиновник за решеткой выпьет стакан чаю и выкурит папиросу. Наконец вы пробиваетесь к нему, подаете заявление, а он — таким голосом, как будто вы оскорбили его уже раз пятьсот в жизни, — отвечает, что ваша фамилия написана не на той строчке и что надо переписывать все заявление сначала. Когда вы наконец написали по вдохновению верно и простояли в толпе целый час, желчный чиновник дергает у вас из рук бумагу и велит приходить через два часа. Ехать домой на это время вам не стоит, и вы ждете тут же, испытывая жалкое удовлетворение при виде того, что и другие подвергаются таким же пыткам.

Через три (а не два) часа вас начинают посылать от окна к окну, заставляют переписывать два раза вашу фамилию, и когда несчастные деньги получены, вы чувствуете себя разбитым на целый день!

Свой монолог Гаррис заключил решительным намерением выпить стакан пуншу. Я напомнил ему, что ресторан от нас, наверное, не ближе мили, но что у нас есть «концентрированный лимонад», взятый по его рецепту из Лондона.

— О, черт! — закричал Гаррис. — Все эти лимонады и шипучие воды только разрушают душу и тело и, наверное, служат причиной половины преступлений в Англии!

Но пить ему все-таки хотелось, и он, не переставая управлять рулем одной рукой, начал шарить другой в корзине, для чего ему пришлось очень нагнуться вперед.

Лодка наткнулась на мель, я почувствовал толчок и, оглянувшись, увидел Гарриса в вертикальном положении: голова его была в глубине корзины, руками он упирался в бока лодки, боясь пошевелиться, чтобы не перевернуть ее, а ноги эффектно вырисовывались на фоне голубого неба. Так он оставался до тех пор, пока я не добрался вброд до лодки и не извлек его за ноги из корзины.

ГЛАВА VIII

Нас хотели надуть. — Нехристианские чувства Гарриса. — О том, как Гаррис поет комические песни. — Неприятный случай с немецким профессором. — Несколько бесполезных заметок. — Встреча с Джорджем.

Мы причалили к берегу у Гемптон-Парка, чтобы позавтракать. Мягкая зеленая лужайка спускалась к самой воде, пряча в траве незабудки, а над ними склонялись ивы своими изящными ветвями.

Местечко было прелестное, и мы с комфортом принимались уже за третье блюдо, когда перед нами появился какой-то незнакомец, без сюртука и с трубкой в зубах.

Выдавая себя за полевого сторожа, он пожелал узнать, сознаем ли мы, что находимся не на общественной земле, а на частной.

Мы отвечали, что рассуждали по этому предмету еще недостаточно, чтобы прийти к какому-либо заключению, но что если он даст нам честное слово джентльмена, что мы находимся на частной земле, то мы поверим ему без колебаний.

Он дал честное слово джентльмена, и мы выразили ему свою благодарность в самых изысканных выражениях.

Но чело незнакомца оставалось мрачным, и Гаррис, будучи общительного нрава, предложил ему пирожного. Я думаю, человек этот принадлежал к тайному обществу, давшему клятву не есть всю жизнь пирожного, так как он нахмурился еще больше и сказал, что его обязанность выпроводить нас отсюда. Гаррис отвечал, что если такова его обязанность, то он, несомненно, должен ее выполнить; но каким способом думает он это устроить?..

Человек взглянул на ловко сложенную фигуру моего друга и сказал, что пойдет только посоветоваться к своему хозяину, а затем непременно выгонит нас.

Конечно, больше мы его и не видали; это был один из тех ленивых негодяев, которые бродят по берегам Темзы и эксплуатируют добродушную публику. Редко кто предпочитает поднять вопрос и довести дело до полиции; обыкновенно им дают шиллинг, чтобы отвязаться и продолжать гулянье.

Меня эти негодяи всегда возмущали, и я сказал, что охотно избил бы каждого из них до полусмерти. Но Гаррис отвечал, что этого слишком мало, что он бы убил всех их, сжег их дома и стер с лица земли родных и знакомых.

Мне такие намерения показались слишком жестокими, но Гаррис не соглашался и говорил, что он с наслаждением спел бы на их могилах куплеты.

Я долго уговаривал Гарриса взглянуть на дело с более христианской точки зрения и наконец добился того, что он пощадил родных и знакомых и отказался от пения куплетов на их могилах.

Вы никогда не слыхали, как Гаррис поет куплеты, а потому и не можете понять, какую услугу оказал я человечеству.

Дело в том, что он считает себя способным петь их; а все его знакомые знают наверное, что он понятия не имеет, и говорят, что следовало бы запретить ему всякую попытку петь куплеты.

Когда Гаррис бывает в обществе, где его мало знают, то происходит часто сцена в таком роде.

Его убедительно просят петь; он отвечает, что поет только «комические песни», но отвечает таким тоном, что вы ясно сознаете всю бессмысленность вашей жизни до той минуты, пока не услышали его пения.

— О, это восхитительно! — говорят гости.

— Спойте хоть одну комическую песню, мистер Гаррис!

Гаррис идет к роялю с блаженным видом человека, готового на самое крайнее великодушие.

— Тише, тише, господа! — шепчут гости.

— Мистер Гаррис будет петь куплеты... О, какое наслаждение!..

Новость облетает весь дом, гости собираются из всех комнат, из оранжереи, ищут запоздавших, собираются в гостиной целой толпой, усаживаются вплотную и замирают в ожидании.

Вы, конечно, не требуете от куплетиста особенного голоса; вы не ждете безусловно чистой интонации; не обращаете внимания, если он вдруг находит, что поет слишком высоко, и внезапно опускается октавой ниже, но вы ждете слов!

Вы не предполагали, что человек знает только три строчки первого куплета и повторяет их до тех пор, пока должен вступать хор; вас удивляет, что певец останавливается на середине строки, улыбается и говорит, что «хоть повесьте, а я дальше не вспомню»; потом старается выразиться собственными словами, путает, но через три такта внезапно вспоминает подлинные и начинает петь их, никого не предупреждая.

Да лучше всего я попробую изобразить вам пение Гарриса в лицах.

гаррис (стоя у рояля и обращаясь к ожидающей публике): «Я, знаете, боюсь, что это очень старинная вещь, знаете... Я, знаете, надеюсь, что вы все ее знаете... Но это единственная вещь, которую я знаю. Это песнь судьи из «Передника королевы» — нет, не из «Передника», я хочу сказать... Вы знаете, что я хочу сказать! Вы все должны вступать, там где хор поет».

(Восторженный шепот и опасение насчет хора. Блестящая прелюдия к песне судьи из «Суда присяжных» . Наступает минута, когда Гаррис должен начинать, но он не обращает внимания. Нервный пианист начинает прелюдию снова, и в то же время Гаррис начинает арию адмирала из «Передника королевы». Нервный пианист спешит и старается поймать Гарриса, но, видя, что тот поет совсем другое, старается вспомнить, что поет Гаррис, и аккомпанировать на память. Но это ему не удается, и он внезапно останавливается.)

гаррис (любезно поощряя): «Отлично, отлично! Пожалуйста, продолжайте».

нервный пианист: «Я боюсь, здесь какая-то ошибка. Что вы поете?»

гаррис (поспешно): «Как что?.. Песню судьи из «Суда присяжных». Вы ее разве не знаете?»

товарищ гарриса (из глубины комнаты): «Да нет же, разиня! Ты поешь песню адмирала из «Передника королевы»!»

(Продолжительный спор между Гаррисом и его другом, что он поет. Публика вступается и заявляет, что ей все равно, что поют, лишь бы пели. Гаррис с видом оскорбленной невинности просит пианиста начать еще раз. Тот начинает прелюдию к песне адмирала, а Гаррис, выбрав минуту, которая кажется ему подходящей, поет.)

Молодым я покинул
родительский дом
и водворился на судне
большом...

(Общий взрыв хохота, принятый Гаррисом за комплимент. Пианист, думая о своей жене и детях, вскакивает и удаляется. Его место занимает человек с более крепкими нервами.)

новый пианист (весело). «Ну, молодой человек, начинайте, а я за вами. Нечего нам возиться с прелюдией!»

гаррис (не падая духом): «Ей-богу, извините, пожалуйста! Я в самом деле спутал две песни. Это меня, знаете, Джекинс сконфузил. Ну-с...»

(Поет. Его голос выходит как будто из погреба, предвещая первые взрывы землетрясения.)

Молодым я покинул
родительский дом
и поступил к адвокату
писцом...

(Обращаясь к пианисту): «Это слишком низко, товарищ; начнемте еще раз, если вы не против».

(Поет то же самое еще раз; на этот раз звук выходит как из флейты. Удивление в публике. Нервная старуха у камина начинает рыдать, и ее уводят.)

гаррис (продолжает):

Окна я подметал, двери
я вычищал — (нет, нет!).
Я паркет подметал,
потолки натирал —

«Ах нет, не то, это я спутался... Ну, все равно, сейчас хор вступает».

(Поет):

Так я трудился до пятого пота,
пока получил королевского флота
чин адмира-ла-ла, ла-ла!

«Ну, скорее, хор, начинайте! Только последние две строчки!»

(Общий хор.)

Пока получил королевского флота
чин адмира-ла-ла, ла-ла!..

И Гаррис никогда не сознает, какого он корчит из себя осла и как мучит людей, которые никогда не сделали ему зла. Он глубоко убежден, что доставил всем удовольствие, и обещает спеть еще одну песню после ужина.

Говоря о комических песнях, я вспомнил один случай, который тоже может быть занесен на эти страницы как оригинальный психологический факт.

Мы были в интеллигентном, прекрасно воспитанном обществе. Разговор приятно переливался с одной изящной темы на другую, и все мы чувствовали себя прелестно, кроме двух студентов-немцев, которым почему-то было не по себе.

Я думаю, мы были слишком хороши для них: наш блестящий, приличный разговор и изысканные вкусы были им не по нраву. Впоследствии все удивлялись, как могли попасть в наше общество эти студенты.

Мы исполняли произведения немецких классиков, обсуждали вопросы философии и этики, даже ухаживали за дамами, но не выходя из рамок строгого изящества.

После ужина один из нас пропел чудную французскую балладу, а одна дама прочла поэму так трогательно, что у многих выступили на глазах слезы.

Тогда берлинские студенты встали и обратились к обществу с вопросом, слышали ли мы когда-нибудь известную комическую песню в исполнении немецкого профессора Шлоссен Бошена.

Никто из нас не слышал ни немецкого профессора, ни его песни. Студенты говорили, что это самая замечательная, самая курьезная песня в мире; что когда Шлоссен Бошен пел ее перед германским императором, то с ним (с германским императором) сделался такой припадок смеха, что его вынесли на руках и уложили в кровать.

Они говорили, что Шлоссен Бошен исполняет эту песню как никто: он остается во все время исполнения до того серьезным, что по его лицу можно подумать, будто он читает трагический монолог.

— А в этом-то и заключается вся соль, — говорили студенты, — так как малейшей комической интонацией уничтожается весь истинный комизм песни.

Мы все пожелали услышать Шлоссен Бошена, говоря, что с удовольствием посмеемся.

Тогда студенты пошли в кабинет и привели оттуда серьезного на вид профессора. Казалось, он был очень доволен приглашением спеть, потому что, не говоря ни слова, сел за рояль.

— О, вы будете ужасно хохотать! — говорили студенты, проходя за ним по комнате. Затем они оба поместились за стулом профессора, лицом к публике, а к нему спиной.

Профессор сам себе аккомпанировал.

Прелюдия, собственно говоря, не предвещала комической песни: это были мрачные, унылые звуки, от которых мурашки пробегали по спине.

Но среди нас прошел тихий говор, что это немецкий прием комизма, и мы приготовились смеяться от души.

Я, лично, не понимаю по-немецки, то есть я учился в школе, но через два года забыл окончательно и с тех пор чувствую себя гораздо лучше. Тем не менее я не хотел, чтобы другие это заметили, и ухватился за мысль, которая показалась мне блестящей.

Я устремил свои взоры на берлинских студентов и начал подражать им с самого начала: когда они хихикали, и я хихикал; когда они фыркали от смеха, и я фыркал. Кроме того, я посмеивался еще по собственной инициативе, как будто замечая такие тонкости песни, которые ускользали от внимания других слушателей.

Скоро я заметил, что большая часть из них точно так же не спускает глаз со студентов и подражает им, как я.

А так как студенты хохотали почти все время, то смех в комнате звучал дружно и все шло прекрасно.

Но профессор все-таки ничуть не казался довольным. Когда послышался первый смешок в публике, на его лице появилось такое выражение, как будто он менее всего мог ожидать смеха.

Мы нашли это очень курьезным и говорили тихонько друг другу, что его серьезность составляет половину комизма, что если б он выдал хоть малейшим намеком сознание своей комичности, то этим разрушилось бы все впечатление.

Но чем больше мы смеялись, тем более профессор казался недовольным и возмущенным, и когда он обернулся и обвел нас всех негодующим взглядом (исключая берлинских студентов, которых он не мог видеть), с нами чуть не сделались конвульсии от смеха.

В последнем стихе он превзошел самого себя: его глаза метали искры гнева, а в голосе слышалась такая тоска и ужас, что человек, не предупрежденный относительно характера немецкого юмора, мог бы совершенно расстроиться.

Последняя нота профессора — вопль агонии и муки — была заглушена взрывом гомерического хохота.

Все окружили его и говорили наперебой, как глупо установившееся мнение англичан, что у немцев нет юмора, и просили его перевести эту песню на английский язык, чтобы средняя публика могла узнать, что значит действительно комическая песня. Но профессор вскочил с места в полной ярости. Он начал браниться по-немецки (специально для этого изобретенный язык, по моему мнению), топал ногами, обозвал нас всеми английскими словами, какие только знал, и кричал, что никогда не был так оскорблен во всю свою жизнь.

Оказалось, что песня была вовсе не комическая, а самая трагическая из всех, написанных по-немецки. В ней говорилось о какой-то девице, которая жила на Гарце и отдала свою душу для спасения души своего возлюбленного; но возлюбленный бросил ее душу и сошелся с другой душой, — что-то в таком роде, я хорошенько не помню.

Профессор говорил, что он пел эту песнь перед германским императором и что он (германский император) рыдал, как малое дитя.

Наше положение было критическое. Мы ничего не могли ответить и искали глазами берлинских студентов, но их и след простыл.

Так и кончился вечер. Я никогда еще прежде не видел, чтобы с вечера расходились так тихо и скромно. Мы даже не прощались друг с другом, а, раскланявшись наскоро с хозяйкой, скользили поодиночке с лестницы, держась теневой стороны. Внизу мы шепотом спрашивали свои пальто, сами отворяли входную дверь и быстро исчезали за углом, избегая друг Друга.

С тех пор меня не интересуют немецкие песни.

В половине четвертого мы поравнялись с Сонбери. Здесь река очень красива, но грести против течения немыслимо. Здесь я проезжал однажды в лодке с двумя товарищами, и они потом долго смеялись надо мной, вспоминая, как я взялся выгрести лодку из-под пешеходного моста, перекинутого в этом месте через реку, как геройски работал целых десять минут и как не подвинулся ни на один вершок.

Между тем наша лодка поравнялась с Вальтоном. Как и все прибрежные города, он спускается к Темзе только двумя-тремя улицами, так что с реки его можно принять за хорошенький городок.

Почти все города между Лондоном и Оксфордом удалены от Темзы, а берега, к счастью, оставлены для полей и лесов.

Цезарь, конечно, останавливался когда-то в Вальтоне, королева Бетси тоже.

В Вальтонской церкви показывают «ворчливую уздечку»; в хорошее, старое время таковые употреблялись для женских языков.

За Вальтонским мостом вы видите на правом берегу Аутландский парк. Это знаменитое место: там есть грот, в котором я ничего занимательного не вижу, но который показывают за деньги.

Неподалеку от него есть специальное собачье кладбище; в Аутланде жила графиня Йоркская, большая любительница собак, которых у нее было множество. Для этих собак она и устроила в парке кладбище, где вы можете видеть более 50 памятников с эпитафиями.

После Аутланда мы поравнялись с местом, где произошла битва между Цезарем и Кассивеланусом.

Последний в ожидании Цезаря устроил в этом месте реки нечто в роде загородки из шестов (и, вероятно, прибил к ним надпись: «Проход воспрещается»).

Но Цезарь прошел со всеми своими войсками дальше, не обратив почему-то внимания на загородку.

Когда мы подъехали к Шеппертону, я заметил, что Гаррис с умилением смотрит на маленькую деревянную пристань для лодок, и вспомнил, что в Шеппертоне есть какой-то известный памятник с написанной на нем поэмой. Необходимо было предотвратить желание Гарриса прочесть эту поэму, для этого я, поравнявшись с пристанью, сбросил с него в воду фуражку, и пока он бранился и доставал ее, то успел забыть о всяких памятниках.

Подплывая к Чертсей, мы заметили на пристани какой-то пестрый движущийся мешок; при дальнейшем рассмотрении оказалось, что это только одежда, а внутри ее находится Джордж.

Монморанси начал отчаянно лаять, я закричал, Гаррис заорал, Джордж замахал фуражкой и принялся кричать в ответ.

Из будки выскочил с шестом береговой сторож, думая, что кто-нибудь тонет, но, не видя ничего подобного, ушел с очень недовольным видом.

У Джорджа в руках был странный предмет, покрытый клеенкой: совершенно плоский и круглый; с торчащей из него палкой.

— Что это, — спросил Гаррис, — сковорода?

— Нет, — отвечал Джордж с блестящими восторгом глазами. — Это гитара! Она здесь в большой моде.

— Я никогда не знал, что ты умеешь играть на гитаре! — воскликнули мы с Гаррисом в одно слово.

— Собственно говоря, не умею, но могу! — отвечал без запинки Джордж. — Все говорят, что это ужасно легко, и, кроме того, я купил «Гитарную школу».

ГЛАВА IX

Бечева как сверхъестественное явление. — Несколько интересных воспоминаний по этому поводу.

Когда Джордж присоединился к нам, мы, конечно, предложили ему потрудиться.

Он было отказался, говоря, что завален был сегодня в Сити адской работой.

— Ну, так теперь ты должен адски поработать на реке, — заявил ему безжалостно Гаррис. — Перемена всегда и во всем полезна; бери бечеву, отправляйся на тропинку и про тащи нас до Пентона.

Джордж попробовал еще раз отделаться;

— А не лучше ли, пока вы вдвоем будете тащить лодку, я останусь в ней и приготовлю чай, потому что это чертовски утомительно, а вы оба имеете очень усталый вид.

Но мы вместо ответа дали ему в руки бечеву, и он остался на берегу.

Я всегда находил, что бечева вовсе не простая веревка, а крайне непонятная и таинственная вещь.

Вы складываете ее так тщательно, как будто у вас в руках не канат, а новая пара самых изящных панталон. Но когда вы через пять минут подымаете ее, то оказывается, что все превратилось в безбожно запутанный узел.

Я глубоко убежден, что то же самое произойдет, если вы протянете бечеву по совершенно гладкому полю и отвернетесь ровно на полминуты. Потом вам в полчаса не распутать всех петель и не найти ни одного конца, сколько бы вы ни бранились.

Это мое мнение о бечевах вообще.

Конечно, могут быть исключения; я не говорю, что их нет.

Может быть, существуют благородные, совестливые бечевы, которые относятся к своему назначению вполне честно. Я надеюсь, что существуют такие на белом свете, но я их никогда не встречал.

Нашу бечеву я собственноручно сложил перед Мёльсейским шлюзом. Я тщательно смотал ее кольцами, перевязал веревочкой и положил на дно лодки.

Подавая ее теперь Джорджу, Гаррис взялся за нее с полным знанием дела.

Джордж принял ее и, выходя из лодки, почтительно держал весь круг на расстоянии вытянутой руки.

На берегу он начал его разматывать с таким видом, как будто у него в руках одежда новорожденного ребенка.

И что же? Прежде чем он размотал десять ярдов, все остальное превратилось в самое хитросплетенное кружево.

Затем началось то, что всегда происходит в подобных случаях.

В яростной борьбе с узлами и петлями Джордж восклицал время от времени:

— Ну вот! Так и есть! Никогда вы не можете сложить ее как следует!.. О господи, что за бестолковый народ!..

Затем он клал все на тропинку и начинал бегать вокруг, стараясь найти хоть один конец.

В свою очередь мы защищали наш труд и всю вину сваливали на Джорджа.

Он злился все больше и больше, схватил первую попавшуюся из кучи петлю и начал тянуть ее изо всей силы, как будто можно было распутать так что-нибудь.

Тогда возмутился Гаррис и отправился к нему на помощь. Но они и вдвоем провозились еще не менее получаса, потому что Гаррис сначала принялся тянуть за тот же конец бечевы, который тащил Джордж, и они долго удивлялись, почему не могут вытащить ни одного вершка.

Вообще я знаю много приключений на реке, когда молодые люди принимались тащить лодку на бечеве ради собственного удовольствия.

Большая часть из них относится к тому случаю, когда лодку тянет не один человек, а двое. Тогда, за оживленным разговором, они совершенно забывают, где они и что должны делать.

Машинально волоча за собой длинную бечеву они обсуждают интереснейшие вопросы и идут себе все дальше и дальше. Тщетно будет кричать им человек в лодке, прося остановиться, если он уронил в воду фуражку, весло или испортил руль. Он может совершенно охрипнуть, но друзья не вспомнят о его существовании раньше, чем решат какой-нибудь житейский вопрос первой важности.

Когда мы рассуждали на эту тему вечером после ужина, Джордж рассказал бывший с ним случай такого рода.

Он и трое его товарищей ехали вверх по Темзе в тяжело нагруженной лодке.

Немного выше Кукгамского шлюза они заметили на берегу молодого человека и барышню, которые энергично шагали рядом, очевидно занятые очень интересным разговором. В руках у них было весло с привязанной к нему бечевой, другой конец которой тащился за ними по тропинке и спускался в воду.

На реке не было видно решительно ни одной лодки. Надо думать, была когда-то лодка, привязанная к бечеве, которую тащили молодые люди, но что стало с ней и с людьми, которые в ней находились, было покрыто мраком неизвестности. Да какова бы и ни была их судьба — молодых людей это мало интересовало: у них в руках было весло, к веслу была привязана бечева, и они находили это достаточным для исполнения своей обязанности.

Джордж только что собрался окликнуть их, как его поразила блестящая идея.

Они подплыли ближе к берегу, вытащили из воды конец бечевы, сделали петлю и накинули ее на свою мачту. Весла были связаны и сложены на дно лодки, а Джордж и его товарищи расселись на корме и закурили трубки.

И молодые люди, ничего не подозревая, протащили тяжелую лодку с четырьмя плутами до самой пристани в Марлоу.

Джордж говорит, что он никогда в жизни не видел столько отчаяния и недоумения, сколько выразилось на лицах молодой парочки, когда они увидели на своей бечеве чужую лодку. Не будь смягчающего влияния бывшего у них разговора, дело приняло бы крутой оборот; так думал Джордж. Барышня первая вышла из оцепенения, всплеснула руками и воскликнула:

— О, Генри! Где же тетя?!

— Что же, напали они когда-нибудь на след бедной леди? — спросил Гаррис.

Но Джордж этого не знал.

*   *   *

Самым интересным я считаю положение человека, который сидит в лодке, а его тянут на бечеве барышни. Ему приходится испытывать такие сильные ощущения, что каждый может ему позавидовать.

Берутся они за дело непременно втроем: двое держат весло, а третья суетится и визжит.

Начинается дело с того, что они запутываются ногами в бечеве, падают на траву и распутывают друг друга. Освободив ноги, они попадают каким-то образом в петли головами и несколько минут рискуют задохнуться.

Наконец, распутав и натянув бечеву, они срываются с места и тащат лодку со скоростью десяти миль в час. Но через сто ярдов, разумеется, останавливаются и бросаются, запыхавшись, на траву с визгом и хохотом.

Прежде чем вы сообразили, что случилось, вас уносит на середину реки и течением начинает вертеть лодку во все стороны.

Тогда барышни вскакивают и удивляются:

— Смотрите, пожалуйста, куда он заехал!

Вы схватываете весло и кричите им, чтобы они не останавливались.

— Что такое? — кричат они в ответ.

— Пожалуйста, не останавливайтесь!

— Пожалуйста что?

— Да не останавливайтесь, тащите лодку!

— Эмили, пойди и узнай, что ему нужно, — говорит одна.

В эту минуту вас отнесло ближе к берегу, и лодка наткнулась на мель. Эмили возвращается и спрашивает:

— Что вам нужно? Что-нибудь случилось?

— Нет, — отвечаете вы, — ничего не случилось, только ради бога не останавливайтесь.

— Почему?

— Да потому, что я тогда не могу справиться с рулем. Нужно равномерное движение.

— Какое движение?

— Равномерное! Надо, чтобы вы шли все время ровно.

— А, хорошо!.. Скажите, пожалуйста, мы хорошо работаем?

— Очень хорошо, только, пожалуйста, не останавливайтесь.

— Это вовсе не тяжело; я думала, гораздо труднее.

— Да, довольно просто.

— Теперь и я вижу. Киньте мне мой красный платок, он на корме под подушкой!

Вы находите платок и бросаете его на берег. В эту минуту подходит другая барышня и просит также свой платок; на всякий случай они берут еще третий, для Мэри, но Мэри не озябла и требует вместо него карманный гребешок.

Через четверть часа вы наконец сдвинули лодку с мели общими силами, но сейчас же должны причаливать к берегу и прогонять корову, которая спокойно пасется у тропинки и не дает пройти.

В таком духе проходит вся дорога, и для скуки не остается ни минуты.

ГЛАВА X

Как мы добрались до ночлега. — Под парусиной. — Хитрости чайника. — Ужин. —Добродетельные чувства. — Странная гостиница. — Ночь.

Распутав бечеву, Джордж добросовестно протащил нас до Пентона. Там мы обсудили вопрос о первом ночлеге и решили, что высаживаться на берег не будем.

Хотя мы уже не были так бодры, как утром, однако устраиваться на ночь в лодке было еще слишком рано, и поэтому мы решили пройти на веслах до Конингского шлюза.

Не разговаривая больше, усталые и голодные, мы старались грести получше, чтобы поскорее добраться до конечного пункта. Каждая миля казалась втрое больше, но мы утешали себя, что в конце четвертой должен показаться шлюз. Однако надвигались сумерки, а его все не было видно. Неужели мы так мало проехали? Неужели нет еще четырех миль от последней остановки? Через некоторое время мы были убеждены, что проехали уже гораздо больше четырех миль, а шлюза все нет как нет.

Становилось не только грустно, но и таинственно. Мне пришло в голову, что все это — весь сегодняшний день — только сон, что меня сейчас разбудят и скажут, что уже половина десятого. Когда я высказал это Джорджу и Гаррису, то оказалось, что оба они думали то же самое. Поднялся вопрос, кто же из нас спит, а кто снится, но за общей меланхолией остался нерешенным.

Вдруг послышались звуки песни... Все ближе и ближе... Уж можно было различить семь-восемь веселых голосов.

Мы ожили, стали вглядываться и скоро заметили в сумраке шедшую к нам навстречу лодку с веселой компанией. Поравнявшись, мы спросили, где может быть Конингский шлюз.

— Конингский шлюз?! О боже, да он уже уничтожен с год тому назад! Теперь вы далеко впереди, возле Тихого залива.

Мы хотели от восторга броситься на шею добрым людям, но удержались и пригласили их только к себе в Лондон на две недели.

В компании весело поблагодарили и пожелали нам такой же чудной прогулки при луне, как у них.

— При луне?..

(Ночь была совершенно темная.)

— Ну да! Мы устроили себе катанье в лунную ночь и не виноваты, что луны нет.

Мы совершенно согласились с ними и с облегченным сердцем причалили скоро в укромном заливчике на левом берегу.

У самой воды стоял громадный вяз, и к его корням мы прикрепили лодку.

По общему соглашению решено было натянуть сначала над лодкой парусину, пока хоть что-нибудь видно, и затем уже спокойно ужинать.

Казалось, это так просто: взять пять дуг (как будто от гигантского крокета), укрепить их в приготовленных ямках и натянуть сверху парусину.

Но на деле оказалось не совсем так.

Мы взяли дуги и начали вбивать их.

Никто, конечно, не подумает, что это опасная работа, а я между тем удивляюсь, как мы остались тогда живы.

Прежде всего дуги не приходились по отверстиям. Мы долго гнули их и били уключинами, пока не пригнали. Но оказалось, что пригнали неверно, и пришлось вытаскивать их обратно. А они не давались: я и Джордж боролись с ними минут десять, пока они не выскочили сразу и чуть-чуть не сбросили нас в воду. Посредине каждой дуги были острия, на которые прикреплялась сверху парусина; во время дальнейшей борьбы эти острия то и дело попадали нам в нежные части тела, а когда мы укрепляли один какой-нибудь конец, другой внезапно описывал полукруг и стучал нас сзади по головам.

Наконец дуги были на местах, и оставалось покрыть их парусиной.

Джордж развернул один ее конец и укрепил на носу. Посредине лодки стоял Гаррис и ждал, когда Джордж передаст ему среднюю часть. Я стоял с Монморанси на корме в ожидании своей очереди.

Джордж начал дело отлично; но для Гарриса это была непривычная работа, и, приняв от Джорджа массу парусины, он ухитрился запутаться в ней с головой.

После десяти минут сверхчеловеческих усилий он был так плотно зажат и закутан в складках, что не мог выбраться.

Борясь за врожденное каждому англичанину право свободы, он кликнул Джорджа, и тот с бранью начал его распутывать, но почему-то запутался сам.

Я в то время ничего этого не подозревал. Мне сказано было стоять неподвижно и ждать, пока мне передадут конец парусины.

И мы стояли с Монморанси на корме, невинные оба, как голуби.

Мы видели, что масса парусины колышется и дергается во все стороны, но — незнакомые с делом — думали, что так надо.

Мы слышали глухие, не очень вежливые звуки и заключили из этого, что дело довольно трудное и не следует мешать, как вдруг из-под парусины показалась голова Джорджа, перевешанная за борт лицом к небу. Голова эта сказала:

— Помоги же, бессовестный ты человек! Стоит, как египетская мумия, когда мы тут почти задушены!

Я никогда не могу слышать равнодушно крика о помощи и потому сейчас же пошел и извлек их на воздух; и пора было, потому что Гаррис был уже совсем синий.

Через полчаса навес был устроен с большим комфортом, и мы начали приготовлять ужин.

Прежде всего заварен был на спиртовой конфорке чай; мы поставили ее на носу лодки, а сами удалились на другой конец и делали вид, что вынимаем другие вещи. Это необходимый способ, чтобы чай закипел, раз вы не в обычной домашней обстановке. Если вы станете выражать нетерпение или даже смотреть на чайник, то совсем не услышите его песенки.

Наоборот, надо разговаривать в таком духе:

— Неужели ты хочешь чаю?!

— Ну, нет. Я еще не так глуп, чтобы портить себе здоровье какой-то бурдой.

Мы тоже употребили все эти маленькие хитрости, и прежде чем все кушанья и тарелки были вынуты, послышалось приятное шипение чайника.

Принялись за ужин. В продолжение тридцати пяти минут не было слышно ничего, кроме звуков ножей, вилок и четырех пар челюстей. По истечении этого времени Гаррис сказал: «Аа!» — и с наслаждением потянулся. Через пять минут Джордж сказал: «Аа!» — и отодвинул свои тарелки. Еще через три минуты Монморанси выразил свое удовольствие (в первый раз с самого выезда из дому) и свернулся на месте клубком. Потом я сказал: «Аа!», откинул назад голову и ударился об один из прутьев, но не заметил этого и даже не выбранился. В эту минуту я был вполне благородным, великодушным и нежным человеком.

Замечательно, как наши пищеварительные органы господствуют над умом. Мне говорили опытные люди, что чистая совесть дает человеку полное спокойствие, но сытый желудок дает то же самое и гораздо более легким способом.

Впрочем, приказания желудка бывают очень разнообразны. После яиц и ветчины он говорит: «Работай!» После ростбифа и портера: «Спи!» После чашки самого крепкого, коричневого чаю: «Теперь встань и покажи свои силы! Будь красноречив и глубок, расправь белые крылья твоей мысли и лети, могучий, над жалким миром к сияющим вратам вечности!»

После сладкого пирожного новое приказание: «Будь бездушен и вял, как безмозглое животное, не допускай к себе ни единого луча фантазии или надежды, радости или любви». А после достаточной дозы коньяку: «Ну, теперь, товарищ, дури и прыгай, рассказывай всякую чушь и покажи, как жалок человек, когда его ум и воля потоплены в стакане коньяку».

До ужина мы все ворчали и ссорились, а после него положительно просияли. Лучистыми глазами смотрели мы друг на друга и на Монморанси и находили величайшее счастье в нашей дружбе.

Гаррис нечаянно наступил Джорджу на мозоль. И Джордж, вместо того чтобы наговорить массу ужасных вещей о настоящей и будущей жизни Гарриса, сказал только:

— Потише, старина! Не топчи ранние всходы.

А Гаррис, вместо того чтобы посоветовать ему вывесить ноги за борт, отвечал:

— Ах, как мне жаль, дружище; надеюсь, тебе не больно?

— Ни капельки, это я сам виноват.

Было положительно мило слушать такие вещи.

Мы закурили трубки и долго наслаждались покоем и самими собой.

Джордж спросил, почему бы нам не жить так всегда, на каком-нибудь необитаемом острове, вдали от зла и соблазнов света.

Мы увлеклись было этой идеей, но Гаррис сказал, что единственное неудобство необитаемых островов — это сырость. Джордж возразил, что это не беда, если есть хоть одна порядочная гостиница (!). Разговор перешел на гостиницы, и Джордж рассказал один странный случай, бывший с его отцом. Он (отец Джорджа) и его товарищ засиделись однажды в общей зале гостиницы до полночи; они были уже навеселе, когда взяли свечу и отправились в свой номер. В нем были две отдельные кровати, но, входя, отец Джорджа погасил нечаянно свечу о притолку двери, и они в темноте улеглись на одну и ту же кровать, только головами в разные стороны.

С минуту длилось молчание, потом отец Джорджа сказал:

— Послушай, Боб!

— В чем дело? — отвечал голос с другого конца кровати.

— Да в том, что кто-то лежит на моей кровати; у меня на подушке его ноги.

— Вот странно, — отвечал Боб. — Хоть лопни, а я замечаю то же самое явление.

— Что же ты намерен делать? — спросил отец Джорджа.

— Понятно, я сброшу своего нахала, — отвечал Боб.

— И я своего также.

Произошла короткая борьба, после которой два тела свалились на пол. Довольно грустный голос сказал:

— Эй, Боб!

— Ну?

— Как ты с ним справился?

— Говоря по совести, он меня столкнул на пол.

— А мой меня! Послушай, мы, кажется, напрасно увлеклись этой гостиницей...

— А как называлась эта гостиница? — перебил Гаррис.

— «Свинья и Свист», — сказал Джордж. — А что?

— Ничего; значит, это не та же самая.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Джордж.

— Да то, что это очень странно, — пробормотал Гаррис. — С моим отцом случилось раз точь-в-точь то же самое. Он часто рассказывал. Так я думал потому, что это была та же гостиница.

Мы заметили, что пора было идти спать.

Я думал, что усну сейчас же от усталости, как и дома. Обыкновенно, не успеешь положить голову на подушку, как уже стучат в дверь и говорят, что половина десятого.

Но сегодня новизна места, скрюченное положение между двумя скамьями, всплески волн о лодку — все это долго не давало мне уснуть. Когда я наконец забылся, мне приснилось, что я проглотил монету в пять шиллингов и какие-то люди режут мне спину, чтобы достать эти деньги. Я их умоляю, чтобы они подождали до двадцатого числа, и тогда я дам им столько же. Но они не соглашаются терять столько процентов и так жестоко поворачивают в моей спине нож, что я просыпаюсь. Чувствую — голова болит, а в спину давит какая-то доска, которой ни вечером, ни на следующее утро в лодке не было.

Я захватил с собой несколько вещей из белья и платья, какие мог найти в темноте, и тихонько выполз из-под навеса на воздух.

Чудная была ночь. Месяца не было, и только звезды, казалось, говорили что-то, но такими нежными голосами, что их не мог разобрать грубый человеческий слух.

Сколько силы и спокойствия в такой ночи!

В ее величии исчезают наши мелкие горести, теряют свою жгучую окраску. Ночь, как любящая мать кладет свою руку на наш горячий лоб, поворачивает к себе заплаканное маленькое личико и улыбается... Она молчит, но мы знаем, что она чувствует за нас, прижимаемся к ней, и утихает наше маленькое горе.

ГЛАВА XI

Как Джордж встал рано первый и последний раз в жизни. — Купанье. — Поучительная история о рубашке. — Страничка из истории.

Рано утром я проснулся и увидел, что Джордж тоже не спит. Мы оба перевернулись на другой бок, так как любили спать до последней возможности, а тут возможность была полнейшая спать хоть до полудня.

Но, к удивлению, сон бежал от нас, и через пять минут само лежание показалось невыносимым. Тогда мы завернулись в пледы, уселись друг против друга, и Джордж рассказал по поводу раннего вставанья истинный случай, который произошел с ним два года назад, когда он жил еще один у миссис Попетс.

Как-то вечером его часы остановились на четверти девятого, но он этого не заметил, не завел их и, ложась спать, повесил по обыкновению на стене у кровати.

Дело было зимой, в самые короткие дни и вдобавок во время туманов. Поэтому, когда Джордж проснулся, темнота отнюдь не могла служить ему указанием времени. Он потянулся за часами, посмотрел — было четверть девятого.

— Святые угодники! — воскликнул Джордж. — А я должен быть в Сити в девять часов!

Он сорвал со стены часы, вскочил с кровати, принял холодную ванну, выбрился холодной водой (потому что некогда было ждать горячей), оделся и опять взглянул на часы. Должно быть, потому, что он встряхнул их или по другой какой причине, но только часы пошли с четверти девятого и теперь показывали уже без двадцати девять.

Джордж схватил их и ринулся с лестницы. В столовой было темно и пусто: ни огня в камине, ни признаков завтрака на столе. Джордж подумал, что это стыдно со стороны миссис Попетс, и решил высказать ей свое мнение откровенно, когда вернется вечером домой.

Затем он схватил шляпу и зонтик, накинул пальто и хотел выйти на улицу.

К удивлению, наружная дверь была еще на засове. Джордж мысленно назвал миссис Попетс ленивой старухой, подумал, что неудивительно поэтому если у нее прислуга спит до девяти часов, отпер сам двери и вышел на улицу.

Первую четверть мили он почти пробежал и тогда только заметил, что встретил всего пять-шесть человек на улице и что все магазины заперты. Конечно, утро было темное и туманное, но ведь не в первый же это раз в Лондоне, и Джорджу казалось странным прекращать из-за этого занятия. В Лондоне, кроме летних месяцев, бывают часто такие темные туманы, что фонари на улицах горят целые сутки; но вся коммерческая и общественная жизнь течет своим порядком. Он, Джордж, спешит ведь на службу, так почему же другие могут спокойно оставаться в теплых постелях оттого только, что на дворе туман и темень?..

Наконец он достиг Гоббона. Не было ни одной открытой ставни, ни одного омнибуса на улице. Только стояла телега с капустой, жалкий кеб и неподалеку трое людей, один из которых был полисмен.

Джордж вынул часы — было без трех минут девять...

Он остановился и сосчитал свой пульс; потом нагнулся и пощупал ноги. Потом с часами в руках подошел к полисмену и спросил, не знает ли он, который теперь час.

— Который час? — переспросил тот, оглядывая Джорджа с очевидным подозрением. — А вот послушайте, сейчас пробьет.

Джордж прислушался. Через минуту на ближайшей башне пробило три.

— Что это! Только три часа? — воскликнул он с негодованием, когда часы смолкли.

— А сколько же, по-вашему, должно быть? — спросил полисмен.

— Как сколько? Девять! — отвечал Джордж, показывая ему свои часы.

— Гм... А знаете ли вы, где вы живете? — строгим голосом спросил блюститель общественного порядка.

Джордж подумал и дал ему свой адрес.

— О, вот где? Это наверное?.. Ну так после дуйте моему совету и спокойно отправляйтесь туда вместе с вашими часами.

Джордж, задумавшись, побрел обратно.

Отворив входную дверь своим ключом, он поднялся в спальню и хотел было снова раздеться и лечь спать; но когда вспомнил о вторичном купании и одевании, то решил, что лучше уснет в кресле.

Однако уснуть он не мог: никогда в жизни он еще не чувствовал себя таким бодрым, как в эти минуты. Он зажег лампу и начал играть сам с собой в шахматы — показалось скучно. Взял интересную книгу — не читается. Тогда он снова оделся и отправился погулять.

Было возмутительно безмолвно и пасмурно на улицах. Все полисмены, каких он встречал, оглядывали Джорджа с нескрываемым подозрением, направляли на него свет своих фонариков и начинали следить за ним.

Поневоле ему стало казаться, что он действительно в чем-то виноват, и он начал красться по узким переулкам и темным сторонам улиц. Наконец, когда за ним образовалась целая вереница молчавших полисменов, Джорджу стало невыносимо, и он спрятался под аркой большого подъезда. Это еще более возбудило подозрение преследователей; несколько человек подошли к нему и спросили, что он тут делает.

— Ничего, — отвечал Джордж. — Я вышел прогуляться.

Но у полисменов выразилось на лицах холодное недоверие. Двое из них проводили его до самого дома и, видя, что он действительно вошел в него со своим ключом, поместились на противоположном тротуаре и стали наблюдать.

Джордж пошел в столовую и хотел сам затопить камин и поискать себе еды в буфете. Но все, начиная с каминных щипцов и кончая ложками, с таким грохотом падало у него из рук, что его объял ужас, как бы не разбудить миссис Попетс: она, наверное, подумала бы, что это воры, отворила б окно и стала звать полицию.

Джорджу ясно представилось, как торжествующие полисмены врываются в дом, схватывают его и уводят... Потом суд, тщетные старания объяснить судьям обстоятельства дела... приговор, каторжные работы... его мать, умирающая от горя...

Джордж завернулся в плед и просидел так в качалке до тех пор, пока в семь часов не сошла в столовую миссис Попетс.

— После этого случая, — заключил Джордж свой рассказ, — я никогда больше не встаю рано: это слишком хлопотно.

Пора было будить Гарриса. После трех попыток с помощью весла он повернулся на другой бок и пробормотал:

— Сейчас, сейчас... Вычищены мои желтые ботинки?

Понадобились усиленные меры, чтобы привести его к осознанию действительности.

Выбравшись из-под парусины и взглянув на воду, мы несколько минут молчали. С вечера решено было, что, проснувшись, мы живо сбросим с себя пледы и, не одеваясь, с радостным криком погрузимся в свежие волны.

Но утром эта мысль потеряла всю свою прелесть и вовсе не была заманчива: вода казалась холодной и неприветливой, а свежий ветер так и резал в лицо.

— Что же? Кто начнет первым? — спросил Гаррис.

За первенство никто не спорил. Джордж повернулся и стал одеваться, Гаррис тоже.

Я подумал, что можно освежиться, не сходя в реку: там могли быть водоросли и тина; а я лучше пойду на берег и там, зачерпнув воды, окачу себя с ног до головы из ведра.

Захватив полотенце и ведро, я стал пробираться по нависшим ветвям вяза на берег. Но холодный ветер принялся так усердно обдувать меня со всех сторон, что на полпути я отказался от всякого желания освежиться и направился обратно к лодке. В ту секунду, когда я поворачивался, ветка подо мной не выдержала тяжести, обломалась, и я — а за мной ведро и полотенце — полетел в воду.

Не сообразив еще, что случилось, я очутился на середине Темзы с галлоном воды во внутренностях.

— Ах, черт! Джером таки решился! — услышал я возглас Гарриса, когда вынырнул из глубины.

— Ну что, хорошо? — крикнул мне из лодки Джордж.

— Прелестно... — пробормотал я в ответ. — Вы оба глупы, что не решаетесь, я бы не променял этого удовольствия на целый мир.

Тем не менее ни вид мой, ни слова не убедили товарищей, и они так и не купались в то утро.

Довольно оригинальный случай произошел затем при одевании.

Я страшно озяб, выбравшись из реки, и второпях уронил свою рубашку в воду. Конечно, я озлился, тем более что Джордж начал хохотать. По моему мнению, вовсе не было ничего смешного, но Джордж смеялся, как дикий.

Когда я выудил рубашку из реки, то заметил, что это была вовсе не моя рубашка, а Джорджа, которую я нечаянно принял за свою. Тогда я покатился со смеху в свою очередь, и мы оба едва не задохнулись, пока я не выговорил:

— Это не моя рубашка, это твоя!

Наверное, никто не видел во всю свою жизнь на лице человека такой внезапной перемены, какая отразилась в одно мгновение на лице Джорджа.

Он начал невозможно браниться, и как я ни доказывал ему комическую сторону дела, он не понял ее; он бывает иногда ужасно туп.

Гаррис предложил приготовить к завтраку особое, ему одному только известное блюдо под названием «Яичное тесто».

Он часто приготовлял его на пикниках и охотах и, насколько мы поняли, стал этим даже знаменит. Те, которые ели раз в жизни его «Яичное тесто», не могли потом выносить вида остальной пищи и, не встречая Гарриса месяцами, умирали от истощения.

От такого предисловия у нас потекли слюнки, и мы с Джорджем живо вытащили ему конфорку, сковороду и все те яйца, которые еще не растеклись по корзине.

Гаррис принялся за работу. Сначала несколько яиц потекли ему на колени и в рукава, но штук шесть все-таки попали на сковородку.

Скоро видно было, какой труд принял на себя Гаррис: приходилось поминутно обжигаться, прыгать по всей лодке, бормотать бессвязные слова и трясти руками.

Так как мы с Джорджем не знали, что такое «Яичное тесто», то подумали, что это блюдо краснокожих или жителей Сандвичевых островов, приготовление которого требует дикой пляски и заклинаний.

А когда еще Монморанси всунул нос в «Яичное тесто» и завертелся на месте, как юла, то зрелище было настолько занимательно, что мы положительно пожалели, когда оно кончилось.

Еще больше пришлось пожалеть, когда Гаррис преподнес нам на сковороде какой-то коричневый сверток не более грецкого ореха.

По мнению Гарриса, виновата была только одна сковорода, потому что прежде для приготовления «Яичного теста» он употреблял всегда рыбный котел. Но так как рыбного котла у нас не было, то пришлось отложить вкусное блюдо на неопределенное время.

Когда мы кончали завтракать, засветило солнышко, ветер стих, и настало такое прелестное утро, какого можно было только желать.

Окружавший нас пейзаж ничем не напоминал девятнадцатое столетие. Картина реки при блеске утреннего солнца, казалось, возвращала нас к достопамятному утру в июне 1215 г., когда мы, дети привилегированных сословий, в грубых, приготовленных дома одеждах с кожаными поясами, были свидетелями величайшей страницы из жизни нашей истории, точный смысл которой был понят всем народом четыреста лет спустя при помощи Оливера Кромвеля.

Было прелестное летнее утро, теплое и тихое, но в воздухе уже чувствовался приближающийся ропот возмущения.

Король Иоанн ночевал в Дункрофт-Голле, и целый день перед тем в маленьком городке Стейнс бряцало оружие пехотинцев и слышалось ржание могучих рыцарских коней. Одна за другой въезжали в городок массы ярко одетых рыцарей, и весь вечер у дверей скромных граждан слышался стук и раздавались требования ночлега и пищи. Отказа не могло быть, потому что в то грозное время меч был и судьею и присяжным, и требования его должны были исполняться беспрекословно. На базарной площади был разложен огромный костер, вокруг которого ели и пили солдаты баронов и всю ночь раздавались грубые шутки и песни.

Едва только стало рассветать, как на нижнем из двух островов, почти на том месте, где мы теперь стоим, появились толпы рабочих. Уже накануне тут был построен большой павильон, и теперь плотники начали устраивать в нем скамьи, а лондонские ремесленники обивали дерево разноцветными шелковыми тканями.

Затем из Стейнса потянулись к реке ряды воинов в блестящих касках, а за ними бароны на боевых конях, окруженные дворянской стражей, которые становились каждый во главе своих вассалов. На противоположном берегу реки, на скате Куперс-Гилля, толпился удивленный народ, не понимая, в чем дело и распространяя самые разнообразные слухи о готовившемся великом событии. Одни ожидали большой пользы для народа, а другие — старые опытные люди — недоверчиво покачивали головами. Река была усеяна лодками; между ними стояли большие, покрытые коврами баржи, которые должны быть доставить короля Иоанна туда, где его заставят подписать Великую хартию вольностей.

До полудня ждали напрасно, и пронесся уже слух, что король Иоанн опять убежал из рук баронов с помощью своих приверженцев, как вдали показались наконец клубы пыли, и скоро к берегу подъехала блестящая кавалькада рыцарей, а посреди них король. Он подъехал к баржам, около которых был встречен ожидавшими его баронами. Король приветствовал их с улыбкой и смехом, как будто явился на праздник, устроенный в его честь; но лишь только он слез с коня, рыцари окружили его и оттеснили наемных французских солдат, явившихся вместе с ним.

Но разве было уже поздно?.. Может быть, один смелый натиск на не ожидавших нападения баронов, энергичный призыв к своим французским войскам — и бароны пожалели бы о своей дерзости. Вероятно, так и поступил бы король Ричард, и чаша вольности миновала бы англичан еще на несколько сот лет. Но сердце короля Иоанна дрогнуло при виде угрюмых английских воинов; он уступил. Тронулись к острову тяжелые пестрые баржи, король ступил на его землю и вошел в павильон. Через минуту грянул восторженный клик тысяч людей: краеугольный камень храма английской свободы был положен, и положен твердо.

ГЛАВА XII

Генрих VIII и Анна Болейн. — Неудобство жить в доме, где есть влюбленные. — Без крова и приюта. — Завтрак. — Ужасная битва. — Бегство. — На парусах.

Картины далекого прошлого, проходившие перед моим умственным взором, были внезапно прерваны предложением Гарриса вычистить сковородку. Пришлось вернуться к мелочным подробностям современной жизни. Я добросовестно выскреб сковородку щепками, вычистил пучком свежей травы и вытер мокрой рубашкой Джорджа.

Затем мы подъехали к острову «Великой хартии» и осмотрели камень, находящийся здесь в домике, на котором, как говорят, подписана была Хартия. Впрочем, была ли она подписана здесь или же, как некоторые утверждают, на другом берегу — это вопрос нерешенный. Конечно, если бы я был бароном тех времен, то настаивал бы на приглашении короля Иоанна на остров, где ему труднее было бы употребить какие-нибудь увертки или хитрости.

Оставив за собой остров, мы увидели развалины старого аббатства, находящегося на Анкервичском дворе. В этом аббатстве происходили свидания Генриха VIII с Анной Болейн. Свидания их бывали также в Геверском замке, в Кенте, а иногда в Сент-Альбансе. Впрочем, трудно найти такое место и время, где бы беззаботная молодежь не занималась ухаживанием. Случалось ли вам когда-нибудь жить в доме, где есть влюбленная парочка? Ох, это очень тяжело.

Хочется вам посидеть в гостиной. Вы идете туда и, отворяя дверь, слышите, как будто по комнате пронесся вихрь; но, войдя, видите Эмили у крайнего окна, вглядывающуюся в противоположный тротуар; а ваш друг Эдуард на другом конце комнаты поглощен рассматриванием альбома дальних родственников.

— О!.. — говорите вы, останавливаясь в дверях. — Я не знал, что здесь кто-нибудь есть!..

— В самом деле? Неужели? — произносит Эмили ледяным тоном.

Промолчав на это, вы говорите через минуту:

— Уже совсем темно, отчего вы не зажигаете газ?

Но Эдуард находит, что вовсе не темно, а Эмили отвечает, что папа не любит, когда зажигают газ до чая.

Вы сообщаете им несколько политических новостей и свой взгляд на ирландский вопрос, но они отвечают так коротко, что через пять минут вы уходите, а дверь за вами сама захлопывается, прежде чем вы успели прикоснуться к дверной ручке.

Через полчаса вам хочется пройти в оранжерею и выкурить там трубку. Но оказывается, что на единственном стуле сидит Эмили, а Эдуард — если принимать в расчет песок на его костюме — сидел, очевидно, на земле. Они оба молчат, но бросают на вас такой взгляд, что вы спешите убраться.

Тогда, боясь зайти в какую бы ни было комнату, вы бродите четверть часа по лестнице, а потом усаживаетесь на кровати в собственной спальне. Но это становится скучно; вы берете шапку, отправляетесь в сад и, заглянув в конце аллеи в свою любимую беседку, видите там ту же парочку, скрывшуюся в самый темный угол.

И отчего только не устраивают для влюбленных специальной комнаты? Тогда все они могли бы смело сидеть в ней, никого не боясь и не стесняя в свою очередь.

Когда легкомысленный юноша Генрих VIII ухаживал за своей маленькой Аней, обстоятельства дела, наверное, складывались в том же стиле, как и теперь. Гуляя вокруг Виндзорского замка, добрые люди поминутно встречали бродившую здесь парочку и когда, изумившись, говорили: «О, вы здесь?» — то Генрих краснел и бормотал в ответ, что ему нужно видеть здесь одного человека по делу, а Анна Болейн принималась оживленно болтать в таком духе: «Ах, как я рада вас видеть, сэр! Я только что встретила мистера Генриха VIII здесь на лужайке, и оказалось, что нам по дороге. Странный случай, не правда ли?»

Тогда добрые люди говорили друг другу, что лучше удалиться из этой местности и отправиться погулять в Кент. Но первые, кого они встречали, явившись туда, были Генрих VIII и Анна, приютившиеся за Геверским замком.

— О, чтоб вас!.. — шептали люди. — Уйдем отсюда, поедем лучше в Сент-Альбанс. Красивое, тихое местечко Сент-Альбанс!

И, добравшись туда, они отправлялись гулять к аббатству, где через минуту встречались носом к носу с Генрихом и Анной, которые целовались под высокой стеной.

От мыса Прогулок до старого Виндзорского шлюза река замечательно красива. По тенистому зеленому берегу крадется дорога, у которой там и сям расположены хорошенькие домики и в их числе «Гостиница Колоколов», где — как говорит Гаррис — можно получить стакан прекрасного эля (а в этом случае можно вполне положиться на слова Гарриса).

Старый Виндзор — знаменитое в своем роде место. Здесь был у Эдуарда Исповедника замок, в котором происходил суд над маршалом Годвином, обвинявшимся в убийстве брата короля. Маршал Годвин взял в руку кусок хлеба и сказал: «Если я виновен, то подавлюсь этим хлебом»; и он стал его есть, подавился и умер.

Джордж и я тащили лодку на бечеве. Проходя мимо Датшета, Джордж спросил, помню ли я нашу первую поездку по Темзе, когда мы останавливались в Датшете для ночлега.

Я отвечал, что помню и что понадобится еще немало времени, чтобы забыть ту ночь.

Дело было в субботу, накануне большого праздника. Вечерело. Мы подъехали к Датшету голодные и усталые. Причалив к берегу, мы вынули из лодки чемодан, пледы и зонтики и зашагали, нагруженные, к гостинице. Городок был нам совсем не знаком, но мы рассчитывали получить ночлег какой угодно и где угодно. Поэтому, поравнявшись с первой гостиницей, мы забраковали ее только потому, что вокруг входных дверей не обвивался плющ; мне почему-то казалось в ту минуту, что гостиница без плюща непременно плохая.

Пошли дальше и наискось увидели другую вывеску; но под нею, прислонившись к косяку двери, стоял какой-то рыжий детина.

— Терпеть не могу рыжих, — шепнул нам Гаррис. — А у этого вдобавок очень грязные сапоги. Пойдем дальше.

И мы опять зашагали. Но, не встречая ничего похожего на гостиницу, обратились к проходившему человеку с просьбой указать две или три из них.

Вам нужно повернуть назад, джентльмены, и идти все прямо. Тогда вы дойдете до «Гостиницы Оленя».

— О, мы там уже были, но нам не понравилось: нет плюща, — отвечал я.

— В таком случае попробуйте зайти напротив, в гостиницу «Поместье».

— Ни за что, — отвечал Гаррис. — Там стоит рыжий человек в подозрительных сапогах.

— В таком случае я не знаю, куда вам идти, джентльмены. Здесь нет больше ни одной гостиницы.

— Ни одной больше? — воскликнул Гаррис.

— Ни единой, сэр.

— О, боги! — простонал Гаррис. — Что же мы будем делать?..

Тут вмешался Джордж. Он предложил мне и Гаррису построить для себя гостиницу по своему вкусу, а сам решил вернуться в «Гостиницу Оленя». Нам с Гаррисом оставалось вздохнуть и последовать за ним.

Втащив свой багаж, мы складывали его в общей зале, когда подошел хозяин.

— Добрый вечер, джентльмены.

— Добрый вечер, — отвечал Джордж. — Мы бы хотели комнату с тремя кроватями.

— Очень сожалею, сэр, но боюсь, что не могу удовлетворить вас.

— О, не бойтесь! Если нельзя достать трех, то мы устроимся и на двух кроватях, как вы думаете? — обратился к нам Джордж.

Гаррис думал, что я с Джорджем можем отлично спать на одной кровати.

— Очень сожалею, — повторил снова хозяин. — Но уверяю вас, что во всем доме нет ни одной свободной кровати: в каждой спят по два и даже по три джентльмена.

Это смутило нас на минуту, но Гаррис, как опытный путешественник, засмеялся и сказал:

— Ну, в таком случае уступите нам бильярд.

— Очень сожалею, сэр, но на бильярдном столе спят уже три джентльмена и столько же на обеденном. Я никак не могу принять вас сегодня.

Мы подняли чемодан, пледы и зонтики и перешли через улицу к другой гостинице. Я заметил, что этот дом гораздо симпатичнее, в чем сейчас же согласился со мною Гаррис, рассудив на этот раз очень великодушно, что человек с рыжими волосами не виноват, что он рыжий.

Нас встретила у дверей хозяйка и, не ожидая никаких вопросов, заявила, что мы уже четырнадцатая компания, которой она отказывает за неимением места. А на наши робкие заявления насчет бильярда, конюшни и погреба, смеясь, отвечала, что все эти уютные утолки давно уже заняты. Но она посоветовала нам обратиться в портерную в полумиле от города, в которой могли быть свободные кровати.

Схватив багаж, мы помчались в портерную. Она оказалась вдвое дальше, чем говорила хозяйка гостиницы, и у ворот нам объявили, что три единственные кровати, имевшиеся в доме, заняты семью холостяками и двумя молодыми парочками, — «но не пойдут ли джентльмены попробовать счастья у зеленщика?».

Мы пробовали счастье в продолжение целого часа у всех лавочников и во многих частных домах, пока не осталось одно: сесть на берегу реки в полном изнеможении. Гаррис сказал, что он больше не двинется с места, что в этом живописном уголке природы он охотно испустит свой последний вздох, сидя на чемодане, и что мы с Джорджем обязаны передать его матери последний поцелуй и сказать всем родственникам, что он простил их и умер со спокойной совестью.

В эту минуту перед нами предстал ангел в образе мальчугана с кружкой пива в одной руке и с пращой в другой. Мы обратились к нему с вопросом, не знает ли он уединенного домика, обитатели которого — предпочтительнее глухонемые старые леди и параличные джентльмены — согласились бы уступить свои постели на ночь, если мы их напугаем. В крайнем же случае не знает ли он, где можно найти пустую голубятню или известково-обжигательную печь.

И вдруг — о небо! — мальчуган предложил отправиться за ним; ни голубятни и ничего в таком роде он указать не мог, но у его матери была пустая комната с двумя кроватями.

Мы бросились ему на шею, благословляли И целовали его; наша группа, залитая лунным светом, послужила бы чудной темой художнику, если бы мальчуган не свалился под нашей тяжестью на землю, а за ним и мы трое. Гаррис от радости чуть не лишился чувств и должен был выпить все оставшееся после падения мальчугана пиво, после чего они вдвоем помчались вперед, оставив Джорджа и меня с багажом далеко позади.

Через двадцать минут мы кончали пять фунтов горячей ветчины, сладкий пирог и котелок чаю. Чудная женщина — мать мальчугана — отвела нас после ужина в отдельную комнату.

В ней было действительно две кровати: на одной, шириною в два фута, поместились мы с Джорджем, связав себя предварительно простыней; другая же, детская кроватка, была предоставлена в полное распоряжение Гаррису. Утром его ноги торчали в воздухе на два фута, и мы с Джорджем воспользовались случаем, пока он спал, чтобы вешать на них во время умывания полотенца.

В следующий раз мы не были больше так требовательны при выборе гостиницы в Датшете.

Но возвратимся к настоящей поездке. До полудня не случилось ничего особенного; пройдя немного далее острова Обезьян, мы расположились в лодке позавтракать.

Когда для первого блюда выбран был холодный ростбиф, оказалось, что мы забыли взять с собой горчицу. При обыкновенных обстоятельствах это не было бы большим лишением; но тут, на реке, всем нам до того захотелось горчицы, что мы готовы были отдать за нее и карьеру, и деньги; пройди в это время кто-нибудь мимо с банкой горчицы, он был бы обеспечен на всю жизнь. Но так как никто не проходил, то завтрак тянулся в угрюмом молчании до появления на сцене сладкого пирога; а когда Джордж вытащил со дна корзины еще коробку ананасных консервов, все мы моментально просияли и нашли, что стоит еще жить на свете. Дело в том, что в любви к ананасу наши вкусы сходились без малейших пререканий.

Мы с нежностью осмотрели картинку на жестянке, улыбнулись, и Гаррис приготовил ложку. Потом он оглянулся, ища ножик, который был у нас специально куплен в Лондоне для вскрывания консервов. Мы вывернули всю корзину, разобрали чемоданы, вскрыли доски на носу лодки, вытащили каждую вещь на берег и вытрусили ее, но ножика не было. Тогда Гаррис попробовал открыть жестянку перочинным ножом, сломал его и жестоко обрезался. Джордж взял для той же цели большие ножницы, чуть не выколол себе глаз, а жестянка покатилась по дну лодки и разбила стакан.

Тогда все мы пришли в исступление и понесли ее на берег. Гаррис нашел большой острый камень, я притащил с лодки мачту, а Джордж стал посредине луга и держал жестянку, которой с одной стороны угрожала мачта, а с другой — камень. Я раскачал мачту в воздухе и опустил ее что было силы...

На этот раз жизнь Джорджа уцелела благодаря какой-то необыкновенной соломенной шляпе. Он до сих пор сохраняет оставшиеся от нее клочки и с гордостью показывает их обществу, когда после ужина заходят разговоры о том, какие опасные минуты приходилось переживать каждому из нас.

Тогда я положил несчастную жестянку на траву и начал бить ее мачтой до тех пор, пока чуть не задохнулся от усталости. Она поочередно принимала все правильные и неправильные геометрические формы, покрылась сотнями египетских иероглифов, но нам так и не удалось разбить ее. Потеряв всякую надежду насладиться ананасом, Гаррис со злости закинул его в самую середину реки. Мы сейчас же отъехали от несчастного места и, не останавливаясь, прошли на веслах до самого Кукгамского шлюза.

Отдохнув за чашкой чая, мы заметили, что подул попутный ветерок. Это, очевидно, была ошибка природы, так как никогда, плывя на лодке, не видал я попутного ветра — всегда противный (исключая те случаи, когда забывал взять с собой парус). Но в данном случае парус у нас был, и поэтому, не выдавая своей радости и делая вид, что не замечаем ошибки, мы живо развернули его, разлеглись в лодке и полетели.

Удивительно приятное ощущение идти на парусах при свежем ветре; такое бывает еще только во сне, когда снится, что летаешь.

Вы чувствуете себя не жалким созданием, которое не может без усилия передвинуться на несколько шагов, а частичкой самой природы: дала ли она вам отдельные крылья или несет вас в своих объятиях, но только и воздух, и багровый закат, и надвигающийся сумрак — все это так близко к вам, все окружает вас вплотную и опьяняет своей красотой...

Река была пуста, и, выглянув из-за паруса, который закрывал от меня часть пунцового неба и блестящей воды, я увидел вдали только один небольшой плот и на нем силуэты трех мужчин, сидевших в креслах с удочками в руках. Я управлял парусом. Все мы молчали и находились почти в забытьи, среди этой свежести, красоты и безмолвия...

Вдруг случилось что-то странное. Толчок — и наша лодка сильно закачалась на месте. Гаррис очнулся первым, спустил парус, и тогда мы увидели, что налетели прямо на плот с удильщиками. Все они — пожилые мрачные джентльмены — свалились от толчка со стульев в одну общую кучу, выпутывали удочки из своих бород и платьев и бранились отчаянно. Гаррис заметил, что, во-первых, они должны быть благодарны за маленькое развлечение и, во-вторых, что его шокирует их «классическая» брань. Брань была действительно «классическая», обдуманная: в ней упоминались все наши предки и потомки, вся карьера, все возможные ужасы нашей жизни на земле, жизнь будущая и наши будущие первенцы. Так как старики долго не унимались, то Джордж предложил ехать дальше. Но не желая отдавать свою жизнь в руки такого безбожного мечтателя, как я, он захотел управлять парусом сам. Мы тронулись дальше и через некоторое время благополучно прибыли в город Марлоу.

Оставив лодку возле моста у сторожа, мы отправились в гостиницу и расположились там вполне комфортабельно на всю ночь.

ГЛАВА XIII

Марлоу. — Бишамское аббатство. — Собачий бой. — Как Монморанси ошибся. — Закупка провианта. — Паровой катер. — Редкий случай.

Одно из самых хорошеньких населенных мест у берегов Темзы — несомненно, Марлоу. Это небольшой, очень оживленный городок, в котором есть много укромных уголков, где все дышит глубокой стариной. Здесь невольно вспоминаешь те далекие времена, когда Марлоу принадлежал саксонскому барону Альгару. Затем Вильгельм Завоеватель отдал его королеве Матильде, а впоследствии он перешел во владение графа Варвика или известного мудреца, лорда Паджета, первого министра четырех следующих друг за другом королей.

Окрестности Марлоу так хороши, что после сидения в лодке вас тянет непременно пройтись пешком. Ниже Кукгама тянутся старые леса с извилистыми тропинками и прямыми как стрела просеками. Дрожащие пятна теней и света как будто скрывают за собой фантастические образы лесных духов, а листья шепчут таинственную повесть о древних временах. От Марлоу до Соннинга местность еще красивее. На правом берегу стоит величественное Бишамское аббатство, стены которого слышали в свое время крики тамплиеров. Оно было жилищем Анны Клевской, королевы Елизаветы и вообще богато историческими событиями. В аббатстве находится задрапированная коврами спальня с потайной комнатой, скрытой в толстой стене. Тень леди Голли, которая избила до смерти своего маленького сына, еще бродит там по ночам, стараясь отмыть руки в призрачном бассейне.

Варвик — «делатель королей» — покоится здесь, оставя свои земные заботы о таких тривиальных вещах, как короли и королевства.

У самого аббатства на берегу реки стоит Бишамская церковь, и кладбище ее стоит посетить, если только какое-нибудь кладбище заслуживает этого.

Проспавши ночь в гостинице в Марлоу, мы встали довольно рано и отправились перед завтраком купаться. На обратном пути Монморанси ужасно осрамился.

Единственная вещь, в которой наши взгляды не сходятся, — это кошки. Я люблю кошек, Монморанси же терпеть их не может.

Когда я встречаю котенка, происходит нежная и тихая сцена: я ласкаю его, а он трется носом о мои колени. Но если тот же кот встретится с Монморанси — об этом знает вся улица.

Фокстерьеры вчетверо умнее всех остальных собак; но нам, людям, придется употребить еще много лет упорных усилий, чтобы смягчить их коварный нрав. Мне случилось однажды быть свидетелем интересной сцены, в которой характер терьера выразился как нельзя ярче.

В сенях фруктового рынка находилось целое общество собак в ожидании своих хозяев, которые делали закупки внутри здания. Здесь были меделянка, сенбернар, несколько сеттеров и ньюфаундлендов, французский пудель с роскошной гривой до половины спины, гончая, пара мопсов, бульдог и несколько представителей более низших сословий. Все они сидели на длинных цепочках, в ряд, замечательно спокойно; на всех мордах выражалось достоинство, глубокомыслие и снисходительность.

Вошла изящная молодая дама с маленьким, слабонервным на вид терьером; она поместила его между бульдогом и пуделем, а сама вошла в магазин. Терьерчик сел и внимательно и серьезно осмотрел всю компанию. Потом устремил взор в потолок и, судя по выражению мордочки, думал о своей покойной матери. Потом зевнул. Потом посмотрел поочередно на своих соседей.

Бульдог спал крепким сном, а пудель сидел, вытянувшись, с самым надменным видом.

И вдруг терьерчик, без малейшего предупреждения, сильно укусил пуделя за переднюю лапу и, прежде чем тот успел взвизгнуть, перескочил через него и укусил мопса. Успех был полный: мопс вскочил, напал на пуделя, и началась драка. Тогда терьер незаметно вернулся на свое место и попробовал, нельзя ли стащить с места спящего бульдога, если тянуть его за ухо. Тот — вообще хладнокровный пес — проснулся и начал бросаться на всех решительно, не исключая и швейцара, что дало возможность терьерчику исполнить свое заветное желание и вступить в бой с меделянкой.

Каждый, кто знает собачью натуру, поверит, что через три минуты в вестибюле происходила кровопролитная битва и шерсть летела клочьями. Большие псы дрались с большими, а маленькие собачонки с маленькими, употребляя свободные минутки на то, чтобы кусать за ноги больших. Шум стоял невероятный. На улице у входа собралась толпа, и люди спрашивали, какой здесь митинг или кого убили и за что. Собак бросились разнимать палками, и неизвестно, когда бы это кончилось, если бы в самый разгар не вышла из магазина молоденькая хозяйка фокстерьера. Она схватила его на руки, начала целовать и спрашивала, не загрызли ли его и что сделали с ним эти ужасные большие псы.

Терьерчик в ту же секунду принял выражение новорожденного теленка, ласкался к хозяйке и, прижимаясь к ней, казалось, говорил: «О, как я рад, что вы вернулись! Возьмите меня из этой вульгарной, невоспитанной компании!»

И молодая дама взволнованно заявила, что она пожалуется кому следует на то, что благородные собачки должны оставаться вместе с какими-то дикими животными.

Зная натуру терьеров, я не браню Монморанси за его ненависть к кошкам; а на этот раз, в Марлоу, он должен был сам раскаяться в ней.

Мы возвращались, как я сказал, с купанья и на полдороге, на Гай-стрит, увидели кошку, которая выскочила из одного дома и спокойно направилась через улицу перед нашими глазами.

Монморанси издал восторженный клик — клик грозного бойца, который видит, что неприятель в его власти; клик, похожий на тот, который вырвался у Кромвеля, когда шотландцы привели к нему Карла I.

Монморанси бросился за врагом.

Я никогда прежде не встречал такой громадной и вместе с тем непредставительной кошки, как эта. У нее было только одно ухо и незначительная часть носа. Тощая, лысая и жилистая, она имела тем не менее вполне самодовольный вид.

Монморанси помчался со скоростью двадцати миль в час. Но кошка, казалось, и не подозревала опасности: не спеша, осторожными шажками перебегала она через улицу и вдруг, посредине мостовой, обернулась и хладнокровно села. Монморанси остановился как вкопанный в двух шагах от нее, нос к носу. Он вообще далеко не трус, но во взгляде этой жалкой на вид кошки было что-то такое, что поразило бы самого смелого пса в мире.

Оба молчали, но, судя по глазам и жестам, у них должен был произойти следующий разговор.

кошка: Да, это я. Вы что-нибудь желаете?

монмор.: Ах, нет-нет... благодарю вас.

кошка: Вы, знаете, не стесняйтесь, если вам действительно что-нибудь нужно.

монмор. (пятясь назад): О, нет, нет!.. Пожалуйста, не беспокойтесь... Я... я боюсь, что ошибся... мне показалось, что я с вами знаком. Простите, пожалуйста.

кошка: Ничего, очень приятно. Надеюсь, вам теперь ничего не нужно?

монмор. (пятясь): Решительно ничего!.. Очень благодарен... Вы очень любезны... Прощайте!

кошка: Прощайте.

Кошка встала и отправилась своей дорогой, а Монморанси, поджавши хвост, вернулся к нам и занял скромную позицию в арьергарде.

С тех пор, если сказать ему: «Кошка!» — Монморанси вздрагивает и смотрит с умоляющим видом, как будто говорит: «Пожалуйста, не надо!..»

После завтрака мы занялись покупками, так как до сих пор у нас замечался большой пробел в провизии: не хватало такой полезной для здоровья вещи, как овощи.

— А готовить их очень легко, — говорил Джордж, — и я беру это впредь на свою ответственность.

Поэтому мы приобрели мешок картофеля, несколько фунтов гороху и кочанов десять капусты; кроме того — пирог с мясом, пару фруктовых тортов, окорок, затем мелочи вроде хлеба, масла, фруктов, яиц, пирожного и варенья. Зажаренную ногу баранины взяли мы с собой из гостиницы, а остальное закупали в различных лавках, предъявляя везде одно и то же требование: чтобы мальчик тут же укладывал купленные вещи в корзинку и выносил ее вслед за нами. А так как магазинов мы посетили достаточно, то в конце концов по Гай-стрит тянулась процессия, какую жителям Марлоу, вероятно, редко приходилось видеть, потому что все они бросались к дверям и окнам при нашем приближении.

Порядок шествия был следующий.

Монморанси, с палкой в зубах.

Два жалких пса — его поклонники.

Джордж — со связками пледов и пальто и с коротенькой трубкой в зубах.

Гаррис, старающийся идти с легкой грацией, хотя у него в одной руке чемодан, а в другой — бутыль фруктового сиропа.

Мальчик из зеленной и мальчик из булочной — с корзинами.

Коридорный из гостиницы — с корзиной.

Мальчик из кондитерской — с корзиной.

Мальчик из бакалейной — с корзиной.

Косматая собака.

Мальчик из сырной лавки — с корзиной.

Какой-то чудак — с корзиной.

Друг детства чудака с руками в карманах и трубкой в зубах.

Мальчик из фруктовой — с корзиной.

Я лично — с тремя парами сапог и с видом человека, который не подозревает об их существовании.

Шесть мальчуганов и четыре собаки — для компании.

Когда мы подошли к пристани, сторож спросил:

— Позвольте, джентльмены, у вас паровой катер или барка?

И когда мы сказали, что четырехвесельная лодка, то он, казалось, был очень удивлен.

В то утро у нас было немало хлопот с паровыми катерами. Начиналась праздничная неделя, и они то и дело появлялись на реке, идя — как и мы — к верховьям Темзы.

Я ненавижу их: фигура человека, хладнокровно стоящего на корме с сигарой в зубах, повелительный свисток, который приказывает вам уйти с дороги, — это возмутительные вещи для каждого честного гребца. Гаррис и Джордж разделяют вполне мои чувства, и я смело могу сказать, что всю неделю мы составляли для пароходиков самую несносную и ужасную вещь на Темзе.

— Паровой катер! — восклицал один из нас, завидя его в отдалении, и через минуту все было готово к встрече неприятеля: я брал в руки шнурки от руля; по бокам, на той же скамеечке, помещались Джордж и Гаррис — все трое спиной к пароходику, — и мы моментально увлекались разговором.

Лодка выплывала на середину реки, катер приближался, а мы преспокойно плыли перед ним, и не думая сворачивать с дороги.

Слышался свисток, другой, третий... В ста ярдах расстояния с катера начинали свистать как сумасшедшие, люди нагибались через борт, кричали нам во все горло и суетились ужасно. Но мы ничего не замечали: Гаррис рассказывал в эту минуту анекдот о своей бабушке, и мы ни за что на свете не пропустили бы ни одного слова.

Раздавался последний, отчаянный свисток — словно котел разрывало; машинист давал задний ход, выпускали лишний пар и круто поворачивали к берегу, рискуя сесть на мель.

Вся публика на катере, видя полное невнимание с нашей стороны, выходила из себя. На берегах собирался народ, проходившие мимо лодки останавливались, и на нас сыпался град советов, криков и сильных выражений. Волнение было общее, только мы трое, не поворачивая голов, смотрели исключительно друг на друга.

Наконец Гаррис прерывал интересный анекдот, оглядывался и говорил:

— Убей меня бог, если тут нет парового катера!

— А знаешь, мне давно казалось, как будто я что-то слышу, — отвечал на это Джордж.

Тогда мы моментально «конфузились», хватались за весла, за руль, суетились и не знали, как выбраться из-под носа пароходика. А люди со всех сторон кричали:

— Эй, вы, полосатый, направо! Да нет же, отпустите левый конец!.. Да не вы, а другой идиот! Не можете, что ли?.. Тяните оба шнурка!.. О, чтоб вас... Да не в ту сторону!

Тогда отправляли к нам с катера другую лодку на помощь и через четверть часа благополучно освобождали себя и нас. Мы усердно благодарили, и кланялись, и просили взять нас на буксир, но они почему-то ни за что не соглашались.

Пожилые леди иногда более чем ненавидят паровые катера. Одно катание на лодке, в котором я участвовал, прошло довольно своеобразно благодаря присутствию трех дам, непривычных к речному спорту. Как только показывался вдали паровой катер, мы должны были по их настоянию причаливать к берегу и сидеть все вместе на берегу, пока он не скрывался из глаз. А так как в этой части реки — между Виндзором и Стейнс « пароходики ходят очень часто, то катание вышло у нас очень оригинальное. На все протесты и вопросы пожилые леди отвечали одно: что им лично все равно, где умереть, но что они обязаны из уважения к своим родителям выбрать более благородный вид смерти,

У Гамбледонского шлюза оказалось, что запас воды у нас в бочонке истощается; поэтому отправились в сторожку с целью достать воды из колодца. Джордж был парламентером:

— Пожалуйста, нельзя ли уделить нам немного воды?

— Отчего же, — отвечал старик, — берите сколько нужно.

— Очень благодарен, — пробормотал Джордж, оглядываясь в сторожке. — Где же... где вы ее сохраняете?

— Всегда в одном и том же месте, молодой человек. Как раз за вами.

— Да где же? — обернулся Джордж.

— Царица небесная! Где же ваши глаза, сэр? — удивился сторож, показывая вверх и вниз по реке. — Разве здесь ее мало?

— Но не можем же мы выпить реку! — рассердился Джордж, сообразив, в чем дело.

— Выпейте часть ее, как я сам делаю это последние пятьдесят лет, — спокойно отвечал старик.

Джордж вспылил и отвечал, что вовсе не замечает на нем полезного влияния речной воды — только дурное.

Пришлось идти до следующего домика, где нам дали воды из бочки. По всей вероятности, она тоже была из Темзы, но мы, по крайней мере, не знали этого.

Антипатия к речной воде явилась у нас с прошлой поездки по Темзе, когда за неимением воды для чая мы решились зачерпнуть ее в реке. Гаррис говорил тогда, что, вскипяченная, она не может содержать в себе ничего вредного. Когда вода прокипела несколько раз, мы заварили чай и только что собрались пить его, как Джордж воскликнул:

— Что это?

— Что? Где?

— Да вот — плывет!

К лодке медленно приближалась по воде собака.

Никогда прежде не случалось мне видеть такой достойной и тихой собаки. Она спокойно плыла на спине с вытянутыми в воздухе ногами. Хорошо сложенная, с необыкновенно развитой грудью, погрузив голову наполовину в воду, она торжественно подплывала к нам и остановилась близехонько в тростнике, не меняя позы, с очевидным намерением провести здесь ночь.

Джордж сказал, что ему не хочется чаю, и вылил свою чашку в воду. Гаррис молча последовал его примеру. Я попробовал сделать два глотка, но через минуту пришлось пожалеть о своей решимости.

Миновав еще один шлюз, мы вытащили из лодки корзину с хозяйством и с удобством расположились позавтракать на пышной зеленой лужайке ярдах в десяти от берега.

Гаррис держал на коленях фруктовый пирог и резал его на части. Мы с Джорджем держали наготове тарелки и внимательно следили за делом.

— Не мешало бы мне ложку, — сказал Гаррис, — а то трудно подобрать мелкие кусочки.

Джордж и я обернулись к корзине, которая стояла за нами, и, найдя через минуту ложку, протянули ее Гаррису. Но — о ужас! — Гаррис и пирог исчезли!..

Кругом был всюду зеленый луг — ни дерева, ни кочки. Гаррис не мог свалиться в воду, потому что река была с нашей, а не с его стороны, и ему пришлось бы перелезать через нас и через корзину. Джордж и я глазели во все стороны, потом уставились друг на друга.

— Не взяли ли его живым на небо? — спросил я.

— Сомневаюсь; и еще более сомневаюсь, чтобы туда понадобился пирог, — резонно за метил Джордж. — Вернее, что произошло землетрясение, хотя странно, почему мы этого не заметили. Во всяком случае, жаль, что он резал пирог.

Со вздохом взглянули мы еще раз на то место, где Гаррис с пирогом видны были последний раз на этом свете... И вдруг волосы стали у нас дыбом и кровь остановилась в жилах: мы увидели голову Гарриса — только одну голову! — среди высокой травы на уровне с землей. Лицо было совершенно пунцовое и выражало полное негодование. Джордж первый пришел в себя.

— Говори! — воскликнул он. — Жив ли ты или умер? И где твое туловище?!

— Не будь ослом! — отвечала голова Гарриса. — Я уверен, что вы это сделали нарочно.

— Сделали?! Что сделали?

— Как «что»? Посадили меня сюда. Глупая шутка!.. Берите пирог.

И из самой земли высунулась рука с пирогом, из которого в ту же секунду выскочила лягушка. Вслед за тем откуда-то выполз Гаррис, весь грязный и мокрый.

Оказалось, что он сидел спиной к узкой, но глубокой канаве, на самом ее краю, которой никто не заметил благодаря пышной траве.

Гаррис говорил потом, что когда он полетел, то был убежден сначала, что пришел конец света. Он и до сих пор думает, что мы с Джорджем подстроили это нарочно.

Так клевета преследует невинных, как говорят поэты.

ГЛАВА XIV

Соннинг. — Шотландская похлебка. — Монморанси и чайник. — Джордж учится играть на гитаре. — Гаррису «грустно». — Джордж и я уходим гулять. — Возвращение. — Лебеди. — Ночью Гаррис беспокоится.

В полдень задул ветерок, и мы благополучно прошли под парусом до Соннинга.

Это мое любимое место на всей Темзе; она покрыта здесь несколькими прелестными островами, а сам городок, удаленный от берега, положительно похож на букет цветов. Маленькие домики с решетчатыми окнами покрыты плющом и розами; всюду сады, масса цветов, и чужому человеку кажется, что здесь какой-то праздник.

Мы загулялись в Соннинге, и поздно было ехать дальше; поэтому решили остановиться у одного из островков на реке и ночевать в лодке.

Времени было достаточно, чтобы приготовить перед сном вкусный ужин, и Джордж взялся за дело. Он авторитетно заявил, что из картошки, овощей, кусочков мяса и разных остатков можно приготовить чудную шотландскую похлебку.

Это была блестящая идея. Джордж начал собирать костер, а мы с Гаррисом принялись чистить картофель. Я никогда не предполагал, чтобы чистка картофеля была серьезной работой; мы принялись за нее не только весело, но даже насмешливо, и — как оказалось — совершенно напрасно. Я не знаю, какой величины должен быть тот картофель, который подают нам к обеду: потому что, когда мы с Гаррисом освобождали каждую штуку от кожи, каких-то шишек, бородавок и ямок, то в конце концов оставался шарик величиной с вишню. Через двадцать пять минут у нас было готово четыре таких шарика.

Когда разгорелся костер, Джордж подошел к нам и сказал, что такое количество смешно класть в шотландскую похлебку. Поэтому мы взяли десяток новых картофелин, вымыли их и положили в кастрюлю, не очистив. Потом наломали туда кочан капусты и всыпали фунта два гороха. Джордж прибавил остатки жаркого, размешал и сказал, что остается еще много места. Тогда мы вывернули корзину и выбрали все, что там было подходящего: кусок пирога со свининой, ломоть копченой ветчины, кусочек торта; Джордж нашел полжестянки с семгой и тоже вывернул ее в кастрюлю. Он находил в этом большое преимущество шотландской похлебки: можно было освободиться от такой массы ненужных вещей!

Пару треснувших яиц, которые я вылил в кастрюлю, Джордж тоже одобрил, находя, что это «скрепит» соус.

В конце работы, когда мы раздумывали, чего бы еще прибавить, Монморанси, следивший за делом с очевидным интересом, помчался куда-то с глубокомысленным видом и через три минуты вернулся, неся в зубах только что задушенную крысу. Он сложил ее у наших ног, но по выражению его морды трудно было догадаться, искренно ли принес он свою долю или в насмешку.

Поднялся вопрос, класть ли в шотландскую похлебку дар Монморанси. Гаррис стоял за то, чтобы класть; но Джордж никогда не слышал, чтобы в шотландскую похлебку клали водяных крыс, а пробовать он не решался.

— Странный ты человек! — кипятился Гаррис. — Разве ты знаешь, какого она вкуса? После этого неудивительно, если ты найдешь лишними все изобретения и открытия, а с ними и мировой прогресс.

Но водяная крыса была все-таки выброшена за борт.

Я никогда ничего не ел с таким удовольствием, как эту шотландскую похлебку. В ней был какой-то новый, острый вкус, не похожий ни на что другое в мире. Были, правда, маленькие недостатки, вроде того, что капуста хрустела на зубах, а в соусе плавали какие-то странные желтые пятна, — но это мелочи. Во всяком случае, кастрюлька была опорожнена через десять минут, и только ужасно хотелось закусить чем-нибудь сладким. Мы вытащили вишневый пирог и заварили чай.

На этот раз Монморанси решился дать решительный бой чайнику. Он уже давно присматривался к нему, принимая его, очевидно, за хитрого неприятеля. Обыкновенно он с недоумением усаживался перед чайником и наблюдал, начиная от времени до времени ворчать. Когда показывался пар, Монморанси принимал это за вызов и готов был драться, но всегда кто-нибудь мешал.

Сегодня, лишь только послышалось шипение чайника, пес направился к нему, крадучись и оскалив зубы. Чайник забурлил, пустил пар и брызнул на собаку. Монморанси, принимая вызов, стал в позу и громко заворчал:

— Ах ты, жалкое длинноносое создание! Я тебе покажу, что значит задирать благородную собаку. Прочь! — И он кинулся на врага.

В тихом вечернем воздухе раздался вопль, и Монморанси, кинувшись из лодки, помчался по окружности острова со скоростью тридцати миль в час. Он описал три круга, остановившись на мгновение только для того, чтобы сунуть нос в холодную грязь.

С тех пор, лишь только начинаются приготовления к чаю, Монморанси отправляется на берег и следит оттуда, пока чайник и чашки не укладываются обратно в корзину.

После ужина Джордж взял гитару и хотел учиться, но Гаррис выразил протест: ему сделалось «грустно». Джордж заметил было, что музыкой даже лечат нервных людей, и взял несколько нот, чтобы показать, как звучит гитара. Но Гаррис знал, как она звучит, и попросил нас уйти на берег и погулять часик, пока он успокоится и приготовит все для ночлега.

Это была первая неудачная проба Джорджа по части музыки, но не последняя. На реке ему так и не удалось поучиться, потому что Монморанси начинал выть в ту же минуту, а Гаррису делалось «грустно».

Джордж отложил ученье до возвращения домой; но миссис Попетс в первый же раз пришла и попросила его не играть. Ей было все равно, говорила она, но наверху живет дама в очень нежном положении, и звуки гитары могут повредить ребенку. Джордж начал выходить по ночам и играть в сквере. Но обитатели ближайших домов подали жалобу в полицию, Джорджа поймали на месте преступления и попросили не играть полгода. Когда срок прошел, Джордж сделал опять несколько слабых попыток, но должен был напечатать объявление, что продается гитара «за выездом из Лондона», и продал ее с большой уступкой.

Итак, Гаррис просил нас с Джорджем уехать с острова на один часик, пока у него успокоятся нервы.

— Уединение, трубка и рюмка коньяку, — говорил он, — совершенно восстановят мои силы.

Было условлено, что, вернувшись с прогулки, мы станем на берегу против острова и окликнем Гарриса; тогда он приедет за нами в лодке и перевезет нас на остров.

— Только смотри не усни, — говорили мы.

— Вряд ли уснешь с этой шотландской похлебкой в груди, — промычал в ответ Гаррис, оставляя нас на берегу.

Стало пасмурно, но мы все-таки отправились в городок и бродили там в толпе до тех пор, пока не начал накрапывать дождик. Было одиннадцать часов, когда мы шли назад через поле. Дождь, темень и то, что мы ночью не совсем уверенно выбирали дорогу, еще больше возбуждало желание очутиться в уютной, закрытой лодочке, увидеть приготовленные Гаррисом походные постели и выпить по рюмке коньяку. Разговор не клеился, и мы с Джорджем тогда только радостно вскрикнули, когда подошли к берегу реки (потому что до сих пор опасались, что идем в противоположную сторону).

Поравнявшись с островом, Джордж громко позвал Гарриса. Мы прислушались, но ответа не было.

— Ты не помнишь, на котором острове мы остановились? — спросил Джордж.

— Нет, не помню... А сколько их всех?

— Только четыре. Если он не спит, то еще не беда.

Мы подошли ко второму островку и оба закричали... Тишина.

— О, теперь я вспомнил, — сказал Джордж. — Это был третий остров!

Поравнявшись с третьим, мы начали усердно звать Гарриса... Безмолвие.

Дождь лил сильней и сильней, и наше положение было не из приятных. Джордж предложил было вернуться в город и обратиться в полицию с просьбой запереть нас на одну ночь. Но полиция могла не согласиться запирать невинных людей, а совершать кражу специально для ночлега как-то не хотелось.

Озябшие и измокшие, направились мы к четвертому островку, но его почти не было видно за дождем, и оттуда точно так же не было «ни отзыва, ни слова, ни привета».

Нам становились понятны страдания непослушных детей, которых папа и мама отвели в лес и оставили там на произвол судьбы. Потеряв последнюю надежду (точно в книжке), беспомощные, не знали мы, что и придумать, когда далеко во мгле, приблизительно на другой стороне реки, показался мерцающий огонек. Мы опять принялись кричать и ужасно обрадовались, когда издали донесся ответный лай Монморанси.

После этого огонек стал медленно, медленно приближаться, и через десять минут, которые показались нам часом, подошла наша лодочка. Из нее послышался какой-то странный, разбитый голос Гарриса:

— Где вы?

Через минуту мы садились в лодку и сразу увидели, что Гаррису все еще грустно, даже еще гораздо грустнее.

— Что-нибудь случилось? — спросил Джордж.

— Лебеди... — слабо отвечал Гаррис.

Едва мы добились, в чем дело. Бессвязно и уныло Гаррис рассказал нам, что в том месте, где мы остановились у острова, было лебединое гнездо. Когда Гаррис остался один, явилась самка и подняла ужасную суматоху. Понятно, он ее прогнал, но через десять минут она явилась с супругом, и на этот раз, по словам Гарриса, произошла целая битва, победителем которой был все-таки он, Гаррис. Он думал, дело этим и кончится, но через полчаса явилось целых восемнадцать лебедей, которые едва-едва не утопили его.

— Неужели восемнадцать? — спросил Джордж.

— Тридцать два, — слабо отвечал наш друг.

— Ты только что сказал — восемнадцать!

— Неправда, я сказал «двенадцать».

Сколько их было в действительности, так и осталось не выясненным. Когда мы спросили об этом Гарриса утром, он отвечал:

— Какие лебеди?.. Вам приснилось.

Большое наслаждение было расположиться в сухой лодочке за остатками ужина после треволнений, какие мы вынесли с Джорджем. Только мечта о рюмке коньяку не осуществилась: как мы ни искали его, но не нашли даже пустой бутылки. Гаррис, к нашему удивлению, не понял ни одного вопроса по этому предмету и не знал вовсе, о каком коньяке мы толкуем. Монморанси же имел такой вид, как будто что-то знает, но молчал.

Я отлично спал в эту ночь, и спал бы еще лучше, если б не Гаррис: его всю ночь мучил кошмар насчет одежды. Раз десять обходил он лодку с фонарем в руках в поисках костюма и два раза переворачивал Джорджа и меня, чтобы посмотреть, не спим ли мы на его панталонах.

Во второй раз Джордж озлился.

— Какого чёрта тебе панталоны в два часа ночи? Отчего ты не спишь?

Последнее смутное воспоминание об этой ночи относится у меня к тому, как кто-то щупал меня со всех сторон и, повалившись рядом, бормотал:

— И куда только провалился мой зонтик?..

ГЛАВА XV

Ридинг. — Паровой катер с новой точки зрения. — Грустный эпизод. — Стритлей. — Рыболовство. — Удивительная форель.

Было одиннадцать часов утра, когда мы подходили на веслах к Ридингу.

Этот мрачный древний город не отличается красивыми окрестностями. Здесь бросали якорь датские военные корабли, когда являлись с целью завоевать Эссекс. Но король Этельред и брат его Альфред отстаивали свою страну, один — мечом, другой — молитвой.

В этом месте и река какая-то грязная и мрачная; поэтому мы очень обрадовались, когда нас догнал паровой катер одних знакомых и живо повел на буксире до Стритлея. Мы прокатились бы и еще живее, если б не несносные лодки с гуляющими: они то и дело становились на пути, и мы должны были свистать и кричать по полчаса, пока глупейшие любители спорта замечали наконец наш катер у себя за спиной. Если бы мог, я утопил бы их несколько штук в назидание другим; нужен же какой-нибудь закон на дерзких мальчишек.

Невдалеке от Стритлея паровой катер оставил нас, и мне пришлось взяться за весла по несправедливому настоянию Джорджа и Гарриса: вечно они воображают, что трудились невесть сколько, между тем как всю черную и тяжелую работу всегда делаю я. А еще упрекают меня оба в лености — ужасно бессовестный народ!

Не успел я взяться за весла, как Джордж заметил что-то черное на воде. Подъехали ближе; Джордж наклонился, потянул странный предмет и, вскрикнув, отшатнулся: на воде лежало тело стройной женщины. Лицо ее было не очень молодое, худощавое, но на нем сохранился отпечаток глубокой мысли и нежности. С берега это тело уже было замечено, и его сейчас же вытащили.

Конечно, мы услышали обыкновенную историю. Когда-то счастливая — хотя и недолго, — эта женщина легко отнеслась к вражде и негодованию своих родных. Но когда из-за обмана — своего или другого человека — рухнуло счастье, то оказалось, что общую вражду перенести трудно.

На двенадцать шиллингов в неделю, которые она зарабатывала, было немыслимо жить и ей и ребенку. Она отнесла мальчугана какой-то старухе, будто бы на один день, мучительно поцеловала его в последний раз и, сунув ему в ручонку кусочек шоколада, купленный на последних два пенса, пошла к реке. Женщины любят, чтобы поражающий их нож был красив и изящен: она выбрала уютный залив, окаймленный бархатной зеленью, и умерла сама, не имея сил убить ребенка...

В Стритлее мы остановились на два дня: непременно нужно было отдать прачке наше белье и платье. Правда, мы уже раз стирали его сами в Темзе под руководством Джорджа; но надо признаться, что фланелевые костюмы приняли после стирки ужасно странный цвет, а река в том месте стала значительно чище и прозрачнее.

Когда прачка спросила за них тройную цену, мы промолчали и заплатили, не торгуясь.

Окрестности Стритлея славятся как прекрасное место для уженья рыбы. Здесь водятся щуки, угри, пескари, язь, плотва и окуни. Есть три доказательства, что эти рыбы действительно здесь водятся: во-первых, об этом сказано в «Путеводителе по Темзе»; во-вторых, когда вы стоите на берегу, то над водой показываются десятки маленьких ротиков в ожидании бисквитов; и, в-третьих, купаясь далеко от берега, вы видите их вокруг себя в таком количестве, что делается щекотно.

Но, несмотря на все это, я не встречал еще ни одного любителя-рыболова, который поймал бы здесь хоть одну рыбку. Они сидят у берегов часами, днями, месяцами — и все без успеха. Должно быть, все мои знакомые удильщики отличаются тем же недостатком, как и я: опытные люди говорили мне не раз, что для того, чтобы быть хорошим рыболовом, у меня недостает одного: фантазии. Я смело могу быть поэтом, репортером, фельетонным романистом, но должен оставить всякую надежду насчет рыболовства.

Чтобы иметь понятие о количестве фантазии, нужной для порядочного рыболова, я бы советовал вам зайти когда-нибудь в маленькую прибрежную гостиницу. Я понял, в чем дело, только после того, как посетил одну из таких гостиниц сам, в обществе Джорджа и Монморанси.

Когда мы вошли, в общей комнате сидел какой-то толстяк и курил соответствующую его фигуре трубку. Мы, конечно, разговорились: он сказал, что сегодня прекрасная погода; я согласился и заметил, что вчера была такая же; а Джордж выразил надежду, что и завтра будет отличная. После этой темы разговор легко перешел на другие, и я сказал между прочим, что мы здесь чужие и завтра уезжаем.

Когда все замолчали, я начал осматривать комнату и заметил повешенный на стену стеклянный ящик и в нем чучело форели. Но какой форели! Я был поражен ее величиной и сначала принял было за треску.

— А! — сказал толстяк, следя за моим взглядом. — Вы на рыбку смотрите? Да, славная штучка.

— Необыкновенная, — проговорил я.

Джордж спросил нашего собеседника, сколько может весить такая рыба.

— Это мне в точности известно, сэр: девятнадцать фунтов. Да-с, я поймал эту рыбку ровно шестнадцать лет тому назад, здесь под мостом. Я думаю, вы нечасто встречали такую форель, джентльмены?

Говоря это, толстяк встал, подал нам руку и, пожелав спокойной ночи, вышел.

Мы не могли оторвать глаз от удивительной форели, когда в дверях показался извозчик с кружкой пива в руке и тоже посмотрел на рыбу.

— Славная форель, — обратился к нему Джордж.

— Без сомнения, сэр, — отвечал извозчик и, отхлебнув пива, спросил: — Может быть, вас не было здесь, джентльмены, когда она была поймана?

Мы отвечали, что находимся в этой местности только проездом.

— А! В таком случае вы не знаете, что вот уже скоро пять лет, как я поймал ее.

— Так это вы ее поймали?

— Конечно, сэр. Была пятница, после обе да, когда я отправился поудить пескарей и не помышлял о форели. И когда увидел вдруг на своей удочке эту рыбу, то чуть не испугался. Она весит двадцать четыре фунта!.. Доброй ночи, джентльмены.

Через пять минут вошел еще один человек и рассказал, как он поймал эту рыбу рано на рассвете.

Когда он удалился, вошел мрачный, глупый на вид субъект средних лет и поместился у окна. Некоторое время все молчали. Потом Джордж вежливо обратился к нему со словами:

— Простите, пожалуйста... но я надеюсь, что вы не рассердитесь на нас, потому что мы совершенно чужие в околотке. Вы очень обяжете нас, если расскажете, как вы поймали эту форель?

— Как, кто вам сказал, что я поймал ее? — удивленно спросил человек.

Мы отвечали, что никто нам не говорил, но какое-то внутреннее чувство подсказало нам, что именно он поймал этот удивительный экземпляр.

— Вот чудеса! — глупо рассмеялся детина. — Ведь в том и штука, что действительно я поймал ее. Но как это вы так просто угадали!..

И он рассказал, как эта форель сломала его удочку, пока он тащил ее на берег, и как, взвесив, он нашел в ней тридцать пять фунтов весу. Затем, пожелав нам доброй ночи, этот субъект удалился.

Увидев входящего хозяина, мы рассказали ему все варианты, какие слышали насчет форели. Он залился самым искренним, раскатистым смехом.

— Xa-xa-xa-xa! И Джим, и Джон, и Билль поймали эту рыбу? Ха-ха-ха!.. Поймали и повесили в моей комнате? В моей комнате?!.

Перестав наконец хохотать, он рассказал, как она в действительности была поймана: вовсе не на удочку и не на крючок, а на простую веревочку, привязанную к палке, когда он был еще мальчуганом и бежал домой из школы. Он рассказал, как был освобожден за это от уроков и как мать накормила его сладостями. На этом месте рассказа хозяина вызвали по делу, и мы с Джорджем еще раз оглянулись на рыбу.

Заинтересовавшись, Джордж полез на спинку стула, чтобы лучше ее рассмотреть.

Вдруг стул пошатнулся, Джордж схватился невольно за стеклянный ящик, и через секунду и стул, и Джордж, и рыба были на полу.

— Несчастный! Ты, верно, помял рыбу! — крикнул я.

— Надеюсь, что нет, — отвечал Джордж, осторожно вставая и осматриваясь.

Но рыбье «чучело» лежало, разбитое на тысячу кусков. Было бы странно, если бы это действительно было чучело, но форель была... из гипса!

ГЛАВА XVI

Шлюзы. — Как мы снимались. — Валлингфорд. — Дорчестер. — Абингдон. — Удобное место для желающих утопиться. — Иффлей. — Вредное влияние речного воздухе

Из Стритлея мы выехали рано поутру. Река не особенно красива отсюда до Валлингфорда: за городком Клив вы не встречаете ни одного шлюза на расстоянии шести с половиною миль. Кажется, это самое длинное расстояние на Темзе без шлюзов, и Оксфордский клуб пользуется им для своих упражнений в гонке перед ежегодным состязанием с Кембриджем.

Между тем шлюзы нарушают монотонную прелесть реки и каждый раз дают новый кругозор, представляют новые красоты. Мне нравится сидеть в лодке и медленно подниматься вместе с ней из глубины шлюза до верха его стен, откуда сразу открывается новое пространство воды; или спускаться вниз вместе с водою и смотреть, как постепенно открываются мрачные ворота, пропуская все больше и больше света.

Приятно также поболтать во время прохода лодки со шлюзным сторожем, его веселой женой и быстроглазой дочкой. Впрочем, теперь почти везде веселые семьи заменены нервными, раздражительными стариками, которые не любят разговаривать.

Здесь кстати будет упомянуть об одном случае во время пропуска лодок через шлюз в Гемптон-Корте.

Солнце ярко светило с весеннего неба, река была усеяна десятками пестрых лодок, всюду было оживление, смех, и — как это часто бывает т фотограф поместился на берегу, чтобы сделать снимок реки в минуту прохода лодок через шлюз.

Я сначала не заметил, в чем дело, и поэтому очень удивился, видя, что Джордж, с которым я был в лодке, поспешно спускает завернутые панталоны, взъерошивает волосы и, сдвинув шапку на самый затылок, принимает крайне неудобную, но эффектную позу, стараясь спрятать ноги.

Первая моя мысль была та, что он заметил среди публики знакомую барышню; я оглянулся, чтобы посмотреть, кто бы это мог быть, — и увидел, что решительно все вокруг шлюза точно окаменели. Люди сидели и стояли в лодках в таких курьезных позах, какие я видел до сих пор только на японских веерах. Все женщины улыбались и имели вид совершенных ангелов.

Сообразив, в чем дело, я подумал только, успею ли сам принять надлежащий вид так как наша лодка была впереди всех и было бы неделикатно с моей стороны испортить фотографу первый план картины.

Поэтому я поскорей спустил на лоб кудри, принял беспечное и слегка дерзкое выражение, которое — говорят — мне очень идет, и облокотился на весло с видом силы и ловкости.

В ожидании важного момента я услышал позади себя голос, отчетливый среди наступившей вдруг тишины:

— Эй! Посмотрите на свой нос.

Я не мог повернуть голову и посмотреть, чей нос заслуживает внимания, поэтому я только скосил глаза на нос Джорджа: но он был в совершенном порядке, по крайней мере ничем не отличался от своего нормального состояния. Я постарался и осмотрел свой нос с обеих сторон — лучшего вида и желать нельзя было!..

Между тем сзади опять раздались голоса:

— Взгляните же на ваш нос, глупый человек! Скорее!

— Освободите свой нос, эй вы, двое с собакой!

Очевидно, что кричали на нас, но ни Джордж, ни я не оборачивались: рука фотографа лежала на кружке аппарата, и снимок мог быть сделан каждую секунду.

И чего они там кричат? Что за штука могла быть с нашими носами и какого черта должны мы их освобождать?

Но через минуту крик поднялся со всех лодок и громовой голос заорал:

— Взгляните на вашу лодку, джентльмены в красных шапках! Поспешите, а то не выйдете на карточке живыми!

Тогда мы шевельнули головами и увидели, что наша лодка застряла носом под одним из боковых брусьев ворот, тогда как вода кругом поднималась, держа на себе все остальные лодки, и наша через секунду могла быть совершенно затоплена.

В мгновение ока схватили мы по веслу, сильный толчок о ворота освободил лодку и повалил нас навзничь...

Джордж и я вышли на этой карточке не особенно похожи.

Наши ноги, болтающиеся в воздухе, заполняли своим количеством весь первый план картины, и только между бесчисленными подошвами виднелись лица публики и части лодок. Но все это было так мало и ничтожно в сравнении с нашими ботинками, что обладателям лиц и лодок стало стыдно, и они отказались подписаться под фотографией.

Хозяин одного из паровых катеров заказал вперед шесть экземпляров, но пожелал увидеть негатив.

Когда ему показали, он все-таки соглашался взять карточки, если только кто-нибудь укажет на негативе его катер. Но никто не мог указать: он приходился где-то за правой ногой Джорджа.

Старый город Валлингфорд в шести милях от Стритлея известен истории с глубокой древности. Это был простой, окруженный глиняными стенами город во времена бриттов, которые владели им до тех пор, пока не были вытеснены римскими легионами. Римляне заменили глиняные стены прочными укреплениями, и следы этих укреплений сохранились поныне, доказывая, как прочно умели строить в старое время.

Римляне исчезли раньше, чём стены, и на их месте водворились саксы и могучие датчане, господствовавшие до прихода норманнов. Город сохранил свои укрепления до времени парламентской войны, когда он вынес долгую и тяжелую осаду. После его сдачи укрепления были срыты.

От Валлингфорда до Дорчестера берега реки становятся все более возвышенными и разнообразными. Дорчестер стоит в полумиле от реки. Это старинный городок, точно охваченный тишиной и дремотой. Подобно Валлингфорду, он известен со времен римлян; неподалеку здесь был большой римский лагерь, ограда которого и теперь еще заметна в виде низких холмов. Великий и могучий Дорчестер при саксах был столицей Вессекса; теперь он отдыхает в безвестности и тишине.

Желая попасть в Оксфорд до вечера, мы поднялись на следующий день очень рано. Удивительно, как легко встать, когда лежишь под пледом вместо одеяла и когда под головой не пуховая подушка, а чемодан.

В половине девятого мы уже миновали Клифтонский шлюз, затем прошли Кульгам и приближались к Абингдону.

В Абингдоне река проходит посреди города. Последний принадлежит к разряду маленьких, аккуратных и нестерпимо скучных городков. Он имеет претензию считать себя древним, но вряд ли может посчитаться годами с Валлингфордом или Дорчестером. В уцелевшей части знаменитого когда-то аббатства устроена теперь пивоварня. В церкви Св. Николая находится известная могила супругов Блакволль, которые прожили счастливо всю супружескую жизнь и умерли в один и тот же день 21 августа 1625 г. А в церкви Св. Елены на одном из памятников находится следующая надпись: «Здесь похоронен в 1637 году Вилльям Ли, у которого в день смерти недоставало только трех до двухсот человек прямого от него потомства». Мистер Ли был пять раз мэром города Абингдона и считался благодетелем всего своего рода, что в нынешний эгоистичный век встретить довольно трудно.

Разлив реки выше Сандфордского шлюза считается отличным местом для желающих утопиться: течение в нижних слоях воды здесь так сильно, что кто попал туда — готов через минуту. Колонна указывает место, где утонули, купаясь, два джентльмена; а со ступенек этой колонны обыкновенно прыгают в воду те любознательные молодые люди, которые хотят убедиться, действительно ли здесь опасно купаться.

Мельница и шлюз Иффлей, одной милей ниже Оксфорда, служат часто темой для пейзажистов, и на картинах эта местность выходит действительно красивой. Вообще, я замечал, что многое в жизни лучше на картинах, чем в действительности.

За Иффлейским шлюзом мы в последний раз остановились и позавтракали на берегу.

Между этим пунктом и Оксфордом река — хотя вовсе не широкая — ужасно капризна: течением вас прибивает то к правому, то к левому берегу, то выносит на середину реки и кружит лодку, как будто не зная, куда бы вас спустить — вверх или вниз по реке.

Из-за такого своеволия мы, конечно, не раз сталкивались то с барками, то с лодками, и в таких случаях слышалось немало энергичных выражений. Я не знаю почему, но на реке вас раздражает каждая малость; то, что проходит незамеченным дома и вообще на суше, выводит вас из себя в лодке. Самые нежные люди делаются грубыми и кровожадными на реке.

Я как-то катался вдвоем с барышней, которая на суше была не что иное, как красота, нежность и воздух в самой чудной комбинации. Но когда мы наехали с ней на чужую лодку, то люди, сидевшие в ней, получили такую массу интересных комплиментов вроде «идиотская рожа», «дохлый осел» и т. д., что я удивился, как хорошенькие губки не испортились от такой странной практики.

Да. Река вещь приятная и полезная для здоровья, но она не вырабатывает литературного слога у любителей спорта. Я думаю, что даже такой бесшабашный народ, как барочники, и те жалеют дома о некоторых словечках, которые вырываются у них за работой.

ГЛАВА XVII

Конечный пункт прогулки. — Оксфорд. — Первые два дня обратного пути. — Тщетные попытки развеселиться. — Бегство. — Лондон. — Театр и ужин.

Два дня, которые мы провели в Оксфорде, прошли замечательно весело. Даже Монморанси остался доволен: в Оксфорде тьма собак на улицах, и он участвовал первый день в одиннадцати сражениях, а во второй — в четырнадцати. Я думаю, что после недели, проведенной в лодке, он принял Оксфорд за рай.

Отсюда некоторые вялые люди берут лодки и спускаются к Лондону вниз но течению. Но это скучно. То ли дело энергично подыматься к верховьям и обгонять то ту, то другую лодочку с сознанием своей силы и ловкости (особенно когда Джордж и Гаррис гребут, а я сижу за рулем).

Тем более неприятно идти вниз по Темзе, что у ее верховьев невозможно достать хорошей лодки. Выше Марлоу все лодочники держат у себя какие-то обрубки, ящики, которые, правда, не очень часто разваливаются, но все-таки очень несимпатичны. Люди, решающиеся нанимать их, потом причаливают к берегу и прячутся за деревьями каждый раз, когда видят где-нибудь на реке своих знакомых.

Когда мы наняли однажды за глаза четырехвесельную лодку в Нунгаме, то, придя к берегу всей компанией, не хотели верить, что чудовище, стоявшее у сторожки, было приготовленной для нас лодкой. Я вступил даже в спор с молодым археологом, который утверждал, что это остов допотопного кита, тогда как, по-моему, это был образец древнего римского гроба.

Но мальчишка и сам сторож слушали спор с широко раскрытыми глазами и на вопрос: «Что это?» — упорно отвечали:

— Это «Гордость Темзы», сэр.

Но на этот раз у нас была своя хорошая лодка, и мы решили вернуться в Лондон тем же путем.

Не прошло еще и часу после отъезда из Оксфорда, как запасмурилось и пошел сильный дождь.

Гаррис и я приняли это очень весело: ведь надо же ознакомиться с рекой во всех ее видах! И притом она так загадочна в этой полумгле, так тихо всплескивает и волнуется под дождем, словно молодая женщина притаилась и тихонько плачет в своей комнате.

Весь день шли мы на веслах, находя сначала дождик очень приятным, как всякую перемену. Гаррис пел со мной цыганские песни «о воле и солнце, любви и дожде», и только Джордж отнесся к делу осторожнее: он сидел все время под раскрытым зонтиком и молчал.

К вечеру пришлось натянуть над большей половиной лодки парусину, оставив только часть свободной — для гребца и вообще для наблюдений.

Говоря откровенно, я не могу назвать тот вечер веселым. Дождь не переставал ни на секунду, и все в лодке было мокрое. Ужин тоже не удался: мне ужасно хотелось горячей котлетки, Гаррису — камбалы под соусом, а между тем приходилось есть пирог и холодное жаркое. Гаррис предложил кусок пирога Монморанси, но тот явно обиделся, ушел и сел — голодный, но с гордым видом — на другом конце лодки. После ужина мы уселись рядышком и решили развлечься веселой болтовней. Джордж сейчас же рассказал, как два года тому назад один его товарищ провел такую же ночь на Темзе и как через десять дней умер от ревматизма, оставив на земле несчастную невесту.

Гаррис предложил нам познакомиться в Лондоне с одним джентльменом, который, проспав одну ночь в палатке под дождем, встал утром калекой и с тех пор живет, не вставая с кресла.

Затем разговор завертелся на лихорадке, тифе, кори и тому подобных темах, пока мы не впали в меланхолию. Тогда мне пришло в голову, что так как все в мире основано на контрастах, то гитара Джорджа ужасна только в солнечный день; а в такой вечер, как сегодня, его музыка должна быть наслаждением.

Гаррис и Джордж тотчас согласились со мной, и я с удовольствием заметил, как просветлели их физиономии. Джордж вытащил гитару и запел комическую песню про «черные очи».

Я всегда считал ее самой обыкновенной песней и был буквально поражен, когда знакомый мотив и слова зазвучали в исполнении Джорджа мучительной тоской.

Не кончился еще и первый куплет, как сердце у меня дрогнуло, и я заметил на лице Гарриса то же непреодолимое желание заплакать, какое испытывал сам; но мы проглотили слезы и попробовали весело изобразить хор.

Но Джордж — под аккомпанемент гитары и тоскующего Монморанси — выводил слова припева с таким горем и таким дрожащим голосом, что положительно разбивал сердце...

...Что хотите вы сказать, очи черные?
Только двое отгадали, только двое...

Больше мы не могли вынести: на словах «только двое» Гаррис зарыдал, я всхлипнул, как малое дитя, и мы бросились друг другу в объятия.

Джордж хотел продолжать, говоря, что он «распоется» и что во втором куплете таких «грустных» слов не будет. Но мы разрыдались окончательно и упросили его спрятать гитару. Не оставалось ничего больше, как ложиться спать. Мы разделись и промучились на дне лодки до пяти часов утра. «Спать» дольше было немыслимо, но и вставанье нас не порадовало: дождь лил как из ведра.

Тем не менее было решено, что, выехав из дому на две недели, мы должны прогулять их добросовестно, что обижаться на дождь в нашем климате глупо и что еще каких-нибудь три дня не составят разницы.

День тянулся убийственно долго. Около четырех часов мы начали обсуждать предстоявший вечер; решили дотащиться до Панборна и остановиться там на ночь хоть в трактире, а до сна погулять по улицам.

— Куда как приятно!.. — промычал тихонько Джордж.

— Пожалуй, в Альгамбре [Летний театр в Лондоне] было бы немножко лучше... — вырвалось у Гарриса.

— А потом маленький ужин в ресторане!.. — прошептал я почти бессознательно.

Наступило молчание.

— Если бы мы не прилипли добровольно к этому несносному ящику, — проворчал Джордж, оглядывая лодку, — то я бы вспомнил, что из Панборна идет поезд в пять часов, который бы привез нас как раз вовремя в те места, о которых вы только что вспоминали.

Опять наступило молчание. Мы посмотрели друг на друга и прочли на всех лицах грешные мысли. Взглянули на реку, вверх и вниз, на берег — ни души!..

Через двадцать минут по улице Панборна, ведущей к вокзалу, украдкой пробирались три мужские фигуры в сопровождении сконфуженного пса. Костюмы джентльменов имели несколько странный вид: облепленные грязью сапоги, беловато-черного цвета фланелевая пара, бесформенная шапка вроде сморчка, промокшая насквозь крылатка и зонтик.

Лодку со всем содержимым оставили мы в Панборне у лодочника: не смея признаться, что убегаем от дождя, мы строго приказали беречь ее и приготовить к девяти часам утра. «А если случится что-нибудь непредвиденное, — прибавил Гаррис, — то мы дадим знать».

В семь часов вечера в один из уютных лондонских ресторанов явились три джентльмена, закусили, заказали ужин к 11 часам и, оставив у буфетчика собаку, отправились в Альгамбру.

Кассир, к которому они подошли за билетами, принял их за статистов, грубо сказал, что они опоздали на полчаса, и хотел направить их к заднему подъезду.

Гаррис и Джордж едва-едва объяснили ему, что мы не действующие лица из балета «На Гималайских горах», а публика.

В зрительном зале успех был еще больше: мужественные, небритые, бронзового цвета лица и удивительные костюмы привлекали всеобщее внимание. И среди публики и даже со сцены слышались вопросы о нашем происхождении, именах и родине. Мы испытывали гордое удовольствие.

Ужин после театра был восхитителен. Вид белой скатерти и блестящей посуды, запах горячих соусов, хорошее вино, свет и тепло в комнате — все это было привлекательно, как никогда.

Часа через полтора мы не сидели уже за столом прямо, как благонравные дети; откинувшись на спинки стульев и внимательно изучая потолок, мы испытывали то удовлетворенное состояние, когда все в мире кажется так просто и мило устроенным, что решительно незачем волноваться, страдать, увлекаться и даже думать.

Сидя ближе всех к окну, Гаррис отдернул тяжелую занавеску и взглянул на улицу. Через извилистые потеки дождя по стеклу видны были мигающие фонари, их отблески в больших лужах и несколько женщин, которые торопились куда-то, приподняв платья и юбки.

— Да, — сказал Гаррис, наполняя снова свой стакан бургундским. — Приятна, весела и полезна была наша прогулка по Темзе; но мы очень умны, что прекратили ее как раз вовремя. И вот, — он сделал эффектный жест рукой, — вы видите трех джентльменов, которые блестяще выполнили свой долг и остались живы!

Такой тост нам чрезвычайно понравился; Монморанси одобрительно залаял, а мы с Джорджем нашли, что поездка принесла Гаррису несомненную пользу: он начал выражаться не только литературно, но даже понятно.