ДЖОРДЖ, УИЛЬЯМ СЭМЮЭЛ ГАРРИС, Я САМ И МОНМОРАНСИ

© Север Г. М., 2006

— И что же, Бутройд, все это правда?

— Никогда, — пожурил Бутройд, — никогда не спрашивайте юмориста, правда все это или нет.

— Нет, но все-таки, это было? — стоял на своем Кингтон.

— Не все именно так, — признал Бутройд. — Не все именно тогда... И не все именно со мной.

(Из беседы Бэзила Бутройда, редактора журнала «Панч», с молодым собратом по перу Майлсом Кингтоном.)

Настоящие «Трое», слева направо: Карл Хеншель (Гаррис), Джордж Уингрэйв (Джордж), Джером К. Джером.

Джером начинает «Трех в лодке» с короткого вступления, где указывает, что «страницы этой книги представляют собой отчет о событиях, которые имели место в действительности», «работа автора свелась лишь к тому, чтобы их оживить», «в том что касается безнадежной, неисцелимой правдивости — в этом ничего из на сегодня известного не сможет ее превзойти». Это действительно так, книга во многом соответствует реальному положению дел. Сами Джордж, Гаррис и Монморанси на самом деле были «отнюдь не поэтические идеалы, но существа из плоти и крови». Джордж, Гаррис, Монморанси и Джей «были» в действительности.

Было три друга — Джордж Уингрэйв, Карл Хеншель и собственно Джей — Джером К. Джером. Они на самом деле неоднократно ходили по Темзе и впоследствии на самом деле путешествовали по Европе на велосипеде. Даже Монморанси, которого изначально не существовало («Монморанси я извлек из глубин собственного сознания», — признавался Джером), даже Монморанси позже материализовался. Пес, как говорят, был подарен Джерому через много лет после выхода книги, в России в Санкт-Петербурге.

С Джорджем Уингрэйвом Джером познакомился когда работал клерком в адвокатской конторе поблизости от Тоттенхем-Корт-Роуд. Джордж был мелким банковским служащим (который как раз «ходит спать в банк, с десяти до четырех каждый день, кроме субботы, когда его будят и выставляют за дверь в два»). Джордж и Джером снимали комнаты в одном доме, и хозяйка предложила им для экономии поселиться в одной. Они поселились в одной комнате, прожили в ней несколько лет и сдружились так на всю жизнь. Джордж, который оставался холостяком, в конце концов стал управляющим в банке Барклай на Стрэнде. Своих двух друзей он пережил и умер в возрасте 79 лет в марте 1941-го.

Карл Хеншель, он же Уильям Сэмюэл Гаррис, родился в Польше в городе Лодзь в марте 1864-го. Когда ему было пять, родители его переехали в Англию. Его отец изобрел полутоновые клише, которые произвели переворот в иллюстрации книг и журналов. В четырнадцать лет Карл оставил школу с тем чтобы присоединиться к процветающему делу отца. В 23 года он взял дело целиком на себя и достиг в нем выдающегося успеха (которым впоследствии заслужил некролог в «Таймс»). Карл Хеншель умер в январе 1930-го, оставив жену и трех детей.

Интересно, что дружбу Джерома, Уингрэйва, затем и Хеншеля сначала скреплял театр (мы знаем, что Джером в ранние годы увлекался театром и играл на сцене). Хеншель вообще входил в число основателей «Клуба театралов» и утверждал, что был на каждой лондонской премьере с 1879-го, за несколькими исключениями.

Редкая фотография настоящих «Трех», слева направо: Ольга Хеншель, Джером, Карл Хеншель, неизвестная дама, Джордж Уингрэйв, Эффи Джером (жена Дж. К. Дж.).

Таким образом, Джордж, Гаррис и Джей имеют совершенно реальных и совершенно неслучайных прототипов. Конечно, кое-что Джером «оживил» действительно. На протяжении всей книги, например, читатель не сомневается в том, что Гаррис изрядный любитель выпить (вспомним эпизод с лебедями у Шиплейка, или ссылку Джея на отсутствие кабачков, о которых бы Гаррис не знал). Между тем Хеншель-Гаррис был единственным трезвенником из трех (откуда понятно, почему Хеншель став Гаррисом стал также и греховодником). У некоторых историй, которые приводит Джером, также имеются реальные прототипы. История об утопленнице из Горинга (Глава XVI), например, основана на случае самоубийства некоей Алисии Дуглас. Это случилось в июле 1887-го, и Джером вычитал случай из местной газеты.

Что касается Темзы, она была «просто обязана» появиться в какой-нибудь книге Джерома. Как место отдыха Темза заняла главное положение в середине 70-х годов XIX века. Лондон разрастался не по дням а по часам. Среднему и рабочему классу рано или поздно должны были открыться рекреационные возможности большой реки — с ее городками, деревеньками, уютными уголками (до которых можно было добраться по железной дороге купив дешевый билет). К концу 1880-х на Темзе возникает «пункт помешательства» — лодка. Джером писал о «самом последнем писке»: в 1888-м, когда вышли «Трое», на реке было зарегистрировано 8 000 лодок, на следующий год уже 12 000. Без сомнения, книга спровоцировала еще большую массу любителей катания на реке и повлияла на число зарегистрированных лодок. Но трое друзей были в числе самых первых, кто на этом «помешался». «Сначала, — вспоминал Джером, — река оставалась в нашем распоряжении почти полностью, и мы иногда устраивали себе речной поход на несколько дней, с ночевками, стоянками, все как надо, „по книжке”».

Словом, материала у Джерома было больше чем надо — и реального опыта на реке, и вечерних историй за уютным костром. Когда Джером брался за «Троих», он уже был журналистом и уже вышли его книги «На сцене и за кулисами» (1885) и «Праздные мысли праздного человека» (1886), в которой, как считается, он состоялся как автор юмористического очерка). Конечно, такой собиратель всячины как Джером на реке без блокнота не появлялся.

«Трое в лодке», первое издание Дж. У. Эрроусмита, 1889 г.

«Праздные мысли» первый раз вышли частями, в ежемесячнике «Домашние куранты», и публиковать очередную работу Джерома взялся тот же редактор «Курантов», Ф. У. Робинсон. Сначала Джером собирался назвать книгу «Повесть о Темзе». «Я даже не собирался, сначала, писать смешной книги», — признавался он в мемуарах. Книга должна была сосредоточиться на Темзе и ее «декорациях», ландшафтных и исторических, и только с небольшими смешными историями «для разрядки». «Но почему-то оно так не пошло. Оказалось так, что оно все стало „смешным для разрядки”. С угрюмой решительностью я продолжал... Написал с дюжину исторических кусков и втиснул их по одной на главу». Робинсон тут же выкинул почти все такие куски и заставил Джерома придумать другой заголовок. «Я написал половину, когда мне в голову пришло это название — „Трое в лодке”. Лучше ничего не было».

Первая глава вышла в августовском выпуске 1888-го, последняя в июньском 1889-го. Джером тем временем добился взаимности в Бристоле у издателя Дж. У. Эрроусмита, который купил и издал книгу поздним летом 1989-го. Через двадцать лет после того как книга впервые вышла в твердом переплете, было продано более 200 000 экземпляров в Британии и более миллиона в Америке. (С американских продаж Джерому не перепало ни цента, потому что США в то время еще не присоединились к Соглашению об авторском праве.)

К настоящему времени книга переведена почти на все языки мира, включая японский, «фонографию» Питмана, иврит, африкаанс, ирландский, португальский. Наибольшей популярностью при жизни Джерома «Трое» пользовались в Германии и России. На английском языке книга была экранизирована три раза (в 1920, 1933, и 1956), по ней был поставлен мюзикл, несколько раз адаптирована для телевидения и сцены, много раз читалась по радио и записывалась на кассету, как минимум дважды ставилась «театром одного актера». Книга регулярно переиздается по сегодняшний день.

Джером у себя дом, в Мэйденхеде; на стене — его портрет авт. Де Ласло.

В предисловии к изданию 1909 года Джером признавался в собственном недоумении по поводу неуменьшающейся популярности книги: «Мне думается, я писал вещи и посмешнее». Тем не менее, именно эту книгу в конце концов стали называть «едва ли не самой смешной книгой в мире». Хотя с «технической» точки зрения книга постоянно вызывала и вызывает нарекания, пусть некоторые критики регулярно обвиняют ее в «изломанности сюжета», «искаженности композиции», Джером формирует такой образ, который как раз «западает в душу» и никогда больше оттуда «не выпадает».

Критиков-современников раздражал в первую очередь «маловикторианский» стиль книги. Как собственно писатель Джером с ранних вещей стремился избавиться от «викторианской болезни в литературе» — перегружать текст тем, что не имеет непосредственного отношения к контексту. Например, первый параграф книги в самой первой, журнальной публикации имел другой вид: «Был Джордж, Билл Гаррис, я (или нужно говорить „я сам”) и Монморанси. Вообще-то, нужно говорить „были”: были Джордж, Билл Гаррис, я сам и Монморанси. Странное дело, но правильная грамматика всегда кажется мне деревянной и странной; причиной тому, полагаю, было воспитание в нашей семье. В общем, были мы, и мы сидели у меня в комнате, курили и беседовали о том как были плохи — плохи с точки зрения медицины, я имею в виду, конечно». (Об этом параграфе в наше время не знает почти никто.)

Популярность книги для своего времени объясняется также ее новизной с точки зрения идеи. Очень популярные тогда Конан Дойл, Райдер Хаггард, Радьярд Киплинг, Роберт Луис Стивенсон предлагали читателю совершенно нереальных героев и таких же нереальных злодеев. В повести Джерома читатель встречает самых заурядных типов, которые находят себе развлечение, так сказать, «за углом» (причем почти за тем же, за которым живет сам читатель). В эпоху, когда в напыщенности и высокопарности литература не испытывала недостатка, у Джерома можно было получить «глоток свежего воздуха».

Джером с собакой (предположительно той самой, которую ему подарили в Санкт-Петербурге).

При этом Джером первый стал пользоваться самой обычной, «каждодневной» речью (как выразился один критик, «разговорно-клерковским английским образца 1889-го») и делал это очень смешно. Англичанин викторианской эпохи с подобным (в литературе) просто еще не сталкивался. Серьезные критики честили Джерома на все корки. Они ненавидели этот «новый» юмор, «вульгарность» языка, «уличные» словечки и выражения. Особенно критиков раздражали «все эти ’Арри и ’Арриетты». (Этот термин, представляющий собой искаженные имена Гарри и Гарриетта, был выдуман средними классами; посредством его следовало презрительно отзываться о классах низших и вообще обо всяком, кто в начале слова «глотал» придыхательный h, что с точки зрения «правильного» языка считалось недопустимым.)

Джерома даже как-то обозвали «’Арри К. ’Арри». «Можно было подумать, — вспоминал Джером, — что Британская империя находилась в опасности... „Стандард” отзывался обо мне как об угрозе английскому алфавиту. „Морнинг Пост” приводил меня как пример тех грустных результатов, которых следовало ожидать от „переобразованности низших слоев”... Думаю, могу претендовать на то, что я, свои первые двадцать лет в литературе, был самым поносимым автором в Англии».

Для нас, русскоязычных читателей, эти забавные сведения представляют только умозрительный интерес. Тем более замечательно, что с точки зрения английской языковой культуры книга, даже вопреки привязке к конкретной социально-лингвистической ситуации, почти не устарела (чего не скажешь о большинстве ее современников). Конечно, никакой перевод не в состоянии передать настроение книги во всех аспектах (тем более такой специфичной как «Трое»). От того же лондонца сегодня многие комические тонкости уже ускользнули. И все равно, в общем это настроение от времени не страдает, и «Троих» всегда, во всем мире, будут читать и любить.